Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 79-80 2006

Ольга Видова,

доктор филологических наук

 

Души неясный идеал…

 

Полушутливый, так называемый Дон-Жуанский список Пушкина породил всплеск интереса пушкинистов к адресатам его любви, и в особенности к расшифровке загадочного символа NN, написанного поэтом среди реальных женских имен.

Часто бывая в доме Ушаковых, где его привлекали две прелестные барышни, Екатерина и Елизавета, Пушкин в ответ на просьбы барышень записал в альбом одной из них (Елизаветы) имена женщин, произведших на него наибольшее впечатление. Список состоит из двух частей и датируется 1829–1830-ми годами.

В первой части находятся имена, которые, по общему мнению пушкинистов, отражают глубокие впечатления от встреч с их носительницами. Вот они: Наталья I, Катерина I, Катерина II, NN, Кн. Авдотия, Настасья, Катерина III, Аглая, Калипсо, Пулхерия, Амалия, Элиза, Евпраксея, Катерина IV, Анна, Наталья.

Во второй части оказались те, увлечения которыми носили, по столь же общему мнению, легкий, поверхностный характер: Мария, Анна, Софья, Александра, Варвара, Вера, Анна, Анна, Анна, Варвара, Елизавета, Надежда, Аграфена, Любовь, Ольга, Евгения, Александра, Елена.

Суммируя сказанное исследователями биографии Пушкина по поводу расшифровки списка и учитывая собственные соображения на эту тему, постараемся назвать тех, кто скрывается за перечисленными именами.

Итак, первая часть пушкинского Дон-Жуанского списка:

Наталья I — либо Наталья Викторовна Кочубей ( в замужестве Строганова), либо актриса Наталья, либо Наталья Степановна Апраксина (в замужестве Голицына)1;

Катерина I — Екатерина Павловна Бакунина2;

Катерина II — на наш взгляд, это, безусловно, Екатерина Андреевна Карамзина3;

NN — «утаенная любовь» Пушкина, разгадка имени которой более всего занимает исследователей;

Кн. Авдотия — Евдокия Ивановна Измайлова (в замужестве Голицына);

Настасья — до сих пор неизвестно, кто эта женщина;

Катерина III — либо Екатерина Раевская (в замужестве Орлова), либо актриса Екатерина Семенова;

Аглая — Аглая Антоновна Де-Грамон (в замужестве Давыдова);

Калипсо — Калипсо Полихрони;

Пулхерия — Пулхерия Варфоломей;

Амалия — Амалия Ризнич;

Элиза — Елизавета Михайловна Хитрово; в письмах только ее Пушкин называет Элизой, Лизой;

Евпраксея — Евпраксия Николаевна Вульф;

Катерина IV — Екатерина Николаевна Ушакова;

Анна — Анна Алексеевна Оленина;

Наталья — Наталья Николаевна Гончарова.

А вот расшифровка имен второй части списка:

Мария — либо Мария Суворова (в замужестве Голицына), либо Мария Раевская (в замужестве Волконская), либо Мария Урусова (в замужестве Мусина-Пушкина);

Анна Урусова — Анна Гирей;

Софья — либо Софья Потоцкая (в замужестве Киселева), либо Софья Пушкина (в замужестве Панина); либо Софья Урусова ( в замужестве Радзивилл):

Александра — Александра Осипова (Алина);

Варвара — вероятно, Варвара Черкашенинова;

Вера — Вера Федоровна Вяземская;

Анна — Анна Николаевна Вульф;

Анна — Анна Ивановна Вульф;

Анна — Анна Петровна Керн;

Варвара — либо Варвара Ермолаева, либо Варвара Суворова;

Елизавета — Елизавета Ксаверьевна Воронцова;

Надежда — Надежда Святополк-Четвертинская;

Аграфена — Аграфена Закревская;

Любовь — возможно, Любовь Суворова;

Ольга — возможно, Ольга Потоцкая (в замужестве Нарышкина);

Евгения — до сих пор неизвестная женщина;

Александра — либо Александра Римская-Корсакова, либо Александра  Смирнова-Россет;

Елена — либо Елена Раевская, либо Елена Завадовская.

Еще раз заметим, что в большей степени пушкинистов интересует, кто же сокрыт под шифром NN.

Ряд исследователей выдвигает свои предположения относительно загадочного объекта любви поэта.

Л.Гроссман высказал мнение, что «утаенной любовью» Пушкина была Софья Потоцкая (Киселева)4. Однако во второй части Дон-Жуанского списка есть имя Софья. Ею вполне может быть и Софья Потоцкая. Правда, о ней Пушкин писал Вяземскому (ноябрь 1823 г.) как о «похотливой Минерве», что значительно снижает образ «утаенной» любви: «Вот тебе, милый и почтенный Асмодей, последняя моя поэма… Если эти бессвязные отрывки покажутся тебе достойными тиснения, то напечатай… Еще просьба: припиши к «Бахчисараю» предисловие или послесловие, если не ради меня, то ради твоей похотливой Минервы, Софьи Киселевой»5. Заметим, не просто «похотливой», не «моей», а «твоей похотливой Минервы». Вряд ли после этих строк Пушкин мог сохранить возвышенные чувства к ней на протяжении почти всей своей жизни.

Видимо, незачем было скрывать под NN и имя Екатерины Орловой. Едва ли увлечение ею было сильным, тем более благоговейным. На это наталкивают строки из пушкинского письма тому же Вяземскому: «Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова»6. Властность и честолюбие, определяющие в драме «Борис Годунов» характер Марины Мнишек, поэт отмечает в Екатерине Орловой. Хотя он и восхищался Екатериной, однако вышеназванные черты никогда не привлекали поэта, не внушали особой любви к женщине. По воспоминаниям тонко чувствующей людей Анны Петровны Керн, Пушкина очаровывало в женщинах остроумие, блеск и внешняя красота7.

М.О.Гершензон утверждал, что объектом загадочной любви Пушкина является Мария Аркадьевна Голицына, внучка знаменитого полководца Александра Суворова8. Причем основанием для такого вывода служат совершенно невинные строки пушкинского письма брату от 27 марта 1825 года, когда поэт решил издать свои стихи: «Тиснуть еще стихи К.Голицыной-Суворовой; возьми их от нее». Однако до сих пор неизвестно, какие же стихи были взяты у княгини9.

Исследователи называют предметом «утаенной любви» и Марию Раевскую (в замужестве Волконскую).

П.Е.Щеголев пишет, что «утаенной» любовью поэта была именно Мария Николаевна Раевская-Волконская. Исследователь нашел в черновике посвящения к поэме «Полтава» знаменательные строки, и это решило для него проблему: «Что ты единая святыня / Что без тебя мир / Сибири хладная пустыня»10.

Иными словами, «географическое» указание на Сибирь для П.Е.Щеголева явилось единственным «доказательством» тайной любви поэта к Марии Раевской. Психологически же можно прибегнуть к такого рода сравнению тогда, когда хочется подчеркнуть свою обреченность на одиночество, на потерю интереса к миру, как это сделал, скажем, Наполеон, обращаясь к Жозефине со словами любви: «Весь мир без тебя — пустыня».

В последнее время наибольшее предпочтение вновь отдается Е.А.Карамзиной. На чем же строятся предположения о том, что именно жена великого историка была объектом загадочной любви Пушкина?

М.А.Несмеянова в недавно изданной книге «Кто Вы, “утаенная любовь” Пушкина?», обращаясь к «Элегии» Пушкина 1816 года — «Счастлив, кто в страсти сам себе / Без ужаса признаться смеет», считает, что Пушкин, говоря здесь о страсти к Екатерине Андреевне Карамзиной, испытывает при этом ужас от осознания того, к кому обращено его чувство.

 

Но я, любовью позабыт,

Моей любви забуду ль слезы!

 

К Е.А.Карамзиной, по мнению Несмеяновой, относятся и строки «Посвящения» к «Полтаве»:

 

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.11

 

Основанием для этого утверждения являются следующие печальные обстоятельства: за два года до написания этих строк Карамзина потеряла мужа и оттого ощущала себя очень одинокой и старой. Строка же «Последний звук твоих речей», якобы, возникла потому, что Пушкин незадолго до создания «Посвящения» к «Полтаве» побывал в Царском Селе, посетил лицей, навестил и Екатерину Андреевну12.

Но, на наш взгляд, это событие в жизни Пушкина можно истолковать и иначе: в Царском Селе всколыхнулись воспоминания о юности, заговорила память сердца, чувства к женщине, перед которой поэт преклонялся, обожествляя ее.

Напомним, что не только Карамзина жила в Царском Селе в пору ранней юности Пушкина. В 1816 году там находилась все лето и императрица Елизавета Алексеевна. И если любовь к Карамзиной не была секретом и имя Катерина II не случайно стоит после имени Катерина I (Бакунина), то есть мы под ним определенно подразумеваем Е.А.Карамзину, то сразу же вслед за этим именем идет загадочная NN. Это таинственное имя находится между именами Е.А.Карамзиной, жившей тогда в Царском Селе, и Кн. Авдотией — Евдокией Ивановной Голицыной, жившей в Петербурге.

Так кто же эта женщина? Она должна была находиться либо в Царском Селе, либо в Петербурге. Елизавета Алексеевна вполне могла быть ею.

Любопытно и то, что Е.Карамзина и Е.Голицына ровесницы — они были на 20 лет старше Пушкина. И если и это не останавливало поэта, когда он начертал имена Карамзиной (Катерина II) и Голицыной, то какое же обстоятельство заставило Пушкина вставить между ними зашифрованное NN? Это могло случиться, когда для Пушкина было невозможно назвать его и немыслимо уравнять с другими. Если под NN Пушкин подразумевал Елизавету Алексеевну, то кроме опасности, которая могла подстерегать его, всуе упомянувшего имя императрицы в шутливом «любовном» списке, поэта могли и поднять на смех из-за безнадежности этой любви и гипертрофированного самомнения «влюбленного». А насмешек Пушкин, как известно, не терпел.

Может возникнуть вопрос: а есть ли основание для связи имени императрицы Елизаветы Алексеевны с проблемой «утаенной любви»? Да, есть. Обратимся к самому Пушкину.

В 1815 году в «Моем завещании Друзьям» появились строки, несущие высокий образ любви:

Мои стихи дарю забвенью,

Последний вздох, о други, ей!

 

А в 1816 году Пушкин пишет:

 

Одну тебя везде воспоминаю,

Одну тебя в неверном вижу сне;

Задумаюсь — невольно призываю,

Заслушаюсь — твой голос слышен мне.

«Уныние», 1816

 

Очевидна психологическая общность пушкинских поэтических образов в «Разлуке» и «Послании к Юдину» 1816 года:

 

Блеснет ли день за синею горою,

Взойдет ли ночь с осеннею луною —

…………………………………………

Одну тебя в неверном вижу сне.

«Разлука», 1816

 

Везде со мною образ твой,

Везде со мною призрак милый:

Во тьме полуночи унылой,

В часы денницы золотой.

«Послание к Юдину», 1816

 

Эти мотивы можно найти и в элегиях 1816 года:

 

Где вера тихая меня не утешала,

Где я любил, где мне любить нельзя!

 

Украдкой младость отлетает,

И след ее — печали след.

«Я видел смерть; она в молчанье села…», 1816

 

Я всё не знаю наслажденья,

И счастья в томном сердце нет.

«Наслажденье», 1816

 

Но мне в унылой жизни нет

Отрады тайных наслаждений;

Увял надежды ранний цвет:

Цвет жизни сохнет от мучений!

Печально младость улетит…

«Счастлив, кто в страсти сам себе…», 1816

 

Долгое время пушкинисты определяли этот цикл как «бакунинский», обращенный к Екатерине Павловне Бакуниной.

 

Уж нет ее… я был у берегов,

Где милая ходила в вечер ясный;

На берегу, на зелени лугов

Я не нашел чуть видимых следов,

Оставленных ногой ее прекрасной.

Задумчиво бродя в глуши лесов,

Произносил я имя несравненной;

Я звал ее — и глас уединенный

Пустых долин позвал ее в дали.

…………………………………

Не трепетал в них образ незабвенный.

«Осеннее утро», 1816

 

Однако трудно соотнести образ кареглазой и смуглолицей Екатерины Бакуниной с тем обликом, что проступает в других ранних стихотворениях Пушкина, в частности в «Городке», датируемом 1814–1815 годами, то есть созданном примерно за год до встречи с фрейлиной императорского двора:

 

Мечта! в волшебной сени

Мне милую яви,

Мой свет, мой добрый гений,

Предмет моей любви,

И блеск очей небесный,

Лиющих огонь в сердца,

И граций стан прелестный,

И снег ее лица.

 

Отметим снова, что Бакунина была смуглолицей, а вот императрица Елизавета Алексеевна отличалась исключительной белизной кожи. Да и сама элегия «Осеннее утро» появилась еще до встречи с Бакуниной.

И, наконец, в 1818 году этот размытый в элегиях Пушкина образ обретает реальные очертания и получает имя: Елизавета.

В стихотворении «Ответ на вызов написать стихи в честь государыни императрицы Елизаветы Алексеевны» («К Н.Я.Плюсковой») Пушкин признался в странных, на первый взгляд, чувствах:

 

Я, вдохновенный Аполлоном,

Елисавету втайне пел.

Небесного земной свидетель,

Воспламененною душой

Я пел на троне добродетель

С ее приветною красой.

Любовь и тайная свобода

Внушали сердцу гимн простой.

 

Поражает необычайно возвышенный строй чувств: «Небесного земной свидетель». Эта женщина в силу своей недосягаемости и красоты была для юного Пушкина будто сошедшей с небес. Императрица была для юноши божеством, которому можно только поклоняться.

Впечатление от императрицы Елизаветы Алексеевны было настолько сильным, что спустя годы Пушкин помнит все, что с ней связано:

 

Приятным, сладким голосом, бывало,

С младенцами беседует она.

Ее чела я помню покрывало

И очи светлые, как небеса.

Но я вникал в ее беседы мало.

Меня смущала строгая краса

Ее чела, спокойных уст и взоров,

И полные святыни словеса.

 

Голос императрицы, как вспоминали современники, был приятен и мелодичен. Какая-то особенная доброта, кротость и мягкость слышались в нем. Он невольно привлекал и проникал в душу, точно так же, как и ласковый, светлый взгляд ее голубых прекрасных глаз. «Трудно передать всю прелесть императрицы: черты лица ее чрезвычайно тонки и правильны: греческий профиль, большие голубые глаза и прелестнейшие белокурые волосы. Фигура ее изящна и величественна, а походка чисто воздушная. Словом, императрица, кажется, одна из самых красивых женщин в мире»13.

Даже Екатерина II и то не удержалась, чтобы не написать: «Мадам Елизавета — сирена. Ее голос проникает прямо мне в сердце…»

Вполне вероятно, что эти «полные святыни словеса» вспомнились поэту, когда он во время создания «Полтавы» посетил Царское Село. Прежние чувства вдруг ожили и заговорили в нем. Елизаветы Алексеевны уже не было на свете, она умерла в 1826 году, за два года до создания «Посвящения» к «Полтаве». «Твоя печальная пустыня» — это мог быть и образ могилы. Думаем, строки «Посвящения» к «Полтаве» с большей вероятностью можно отнести к императрице Елизавете Алексеевне, нежели к Екатерине Андреевне Карамзиной:

 

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня…

 

Юного Пушкина ранили недоброжелательные разговоры, задевающие честь императрицы. Он, как и многие, знал, что она несчастна в браке14.

На наш взгляд, образ женщины, представление о прекрасной половине рода человеческого формировались у молодого поэта под впечатлением от императрицы Елизаветы Алексеевны как недосягаемого божества, прекрасного в своем одиночестве. Отсюда и возникновение идеала «любви отверженной и вечной»:

 

Я знал любовь, но я не знал надежды,

Страдал один, в безмолвии любил.

Безумный сон покинул томны вежды,

Но мрачные я грезы не забыл.

«Князю А.М.Горчакову», 1817

 

Воспоминаньем упоенный…

И чувствую: в очах родились слезы вновь;

Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая вокруг меня летает;

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,

И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

«Погасло дневное светило», 1820

 

Чью тень, о други, видел я?

Скажите мне: чей образ нежный

Тогда преследовал меня

Неотразимый, неизбежный?

……………………………

Я помню столь же милый взгляд

И красоту еще земную,

Все думы сердца к ней летят,

Об ней в изгнании тоскую…

Безумец! полно! перестань,

Не оживляй тоски напрасной,

Мятежным снам любви несчастной

Заплачена тобою дань…

«Бахчисарайский фонтан», 1821–1823

 

Она одна бы разумела

Стихи неясные мои;

Одна бы в сердце пламенела

Лампадой чистою любви.

Увы, напрасные желанья!

……….................................

Земных восторгов излиянья,

Как божеству, не нужно ей.

«Разговор книгопродавца с поэтом», 1824

 

При всем преклонении поэта перед Е.А.Карамзиной можно одно уверенно сказать, что для Пушкина она была кем угодно, но не божеством.

В 1824 году появляется еще одно лирическое произведение — «Фонтану Бахчисарайского дворца», в котором есть строки, раскрывающие представление Пушкина о женщине:

 

Иль только сон воображенья

В пустынной мгле нарисовал

Свои минутные виденья,

Души неясный идеал?

 

Оказывается, не конкретная женщина вызывала у поэта чувство «утаенной любви». Таинственный образ, сокрытый шифром NN, может быть этим «души неясным идеалом».

А.Лукьянов высказал интересную мысль о том, что пушкинский «идеал был недоступен для физической близости и был наделен всеми достоинствами и добродетелями, которые воспевались великими поэтами. Пушкинскому “идеалу женщины” присущи ум, преданность, понятия о чести, скромность, верность, красота внешняя и духовная… Но это был только идеал. Сам Пушкин влюблялся в таких женщин, восхищался ими, страдал от неразделенной любви, но постоянно бежал от них и вновь погружался в стихию сексуальных удовольствий»15.

Не удивительно, что в центре внимания юного Пушкина оказалась в силу своей недосягаемости и прекрасного облика не только императрица, но и будущая императрица великая княгиня Александра Федоровна, жена великого князя Николая Павловича.

Наряду с уже цитированными нами у Пушкина рождается ряд новых текстов, в которых поэт «благоговеет» уже не просто перед «святыней», но — перед «святыней красоты», перед «гением чистой красоты». Свой образ Красоты Пушкин сформулировал в «Евгении Онегине» в 52-й строфе седьмой главы:

 

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве.

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна,

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесный!..

Но полно, полно; перестань:

Ты заплатил безумству дань.

 

Обратим внимание на сходство поэтического образа с тем словесным портретом Александры Федоровны, который оставили ее современницы. Шуазель-Гуфье была поражена красотой и изяществом ее стана: «Окруженная придворными дамами, она была выше их головой, точно Калипсо посреди нимф»16.

Д.Ф.Фикельмон также восторженно отзывается об Александре Федоровне: «В обществе много красивых женщин, но одна, которая бесспорно превосходит всех остальных грацией и красотой, — Императрица! Перед ней блекнет даже самая большая красавица; никто из нас не может сравниться с ней в танцах, не умеет ступать так грациозно, как она, и при всем этом она в той же степени Владычица красоты, как Императрица, и Царица»17.

Строки из «Евгения Онегина» перекликаются со стихотворением «Красавица», в первую часть которого вошла почти вся 52-я строфа седьмой главы «Евгения Онегина» — «У ночи много звезд прелестных»:

 

Всё в ней гармония, всё диво,

Всё выше мира и страстей;

Она покоится стыдливо

В красе торжественной своей;

Она кругом себя взирает:

Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг

В ее сиянье исчезает.

 

Куда бы ты ни поспешал,

Хоть на любовное свиданье,

Какое б в сердце ни питал

Ты сокровенное мечтанье, —

Но, встретясь с ней, смущенный, ты

Вдруг остановишься невольно,

Благоговея богомольно

Перед святыней красоты.

 

Было много удивительно красивых женщин в эпоху правления Николая I, но императрица Александра Федоровна, по свидетельству современников, говоря поэтическим языком Пушкина, среди них была «величавой луной», которой «нет соперниц, нет подруг; красавиц наших бледных круг в ее сиянье исчезает».

Надо сказать, что ранее пушкинистами предпринимались попытки считать героиней «Красавицы» жену императора Николая I на том основании, что в рукописи поэта было посвящение «Г», что расшифровывали как — «Государыне». Так Пушкин называл Александру Федоровну в своих дневниках. Например, 18 декабря 1835 года поэт записал: «Государыня очень похорошела»18.

П.В.Нащокин рассказывал П.И.Бартеневу: «Императрица удивительно как нравилась Пушкину; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное влечение»19.

Императрица Александра Федоровна, по мнению писателя графа В.А.Соллогуба, в 1826 году была в полном расцвете своей красоты, она олицетворяла, так сказать, идеал русской царицы20.

Думается, Пушкин мог впервые увидеть Александру Федоровну в октябре 1817 года, когда посетил Царское Село через год после окончания Лицея. А живя в Петербурге, он мог встречать ее в театре, на балах, о чем свидетельствуют исключенные из «Евгения Онегина» строки:

 

И в зале яркой и богатой

Когда в умолкший, тесный круг

Подобна лилии крылатой

Колеблясь входит Лалла-Рук

И над поникшею толпою

Сияет царственной главою

И тихо вьется и скользит

Звезда-Харита меж Харит

И взор смешенных поколений

Стремится ревностью горя

То на нее, то на царя

 

В этом лирическом отступлении на Александру Федоровну (воспетую в 1821 году В.А.Жуковским в стихотворении «Лалла-Рук») смотрит автор, а не герой романа в стихах. А так как по строгому этикету император с императрицей не могли открывать бал, то речь здесь идет об Александре Федоровне в бытность ее великой княгиней. Она действительно часто танцевала с Александром I, открывая балы, так как, по ее собственному признанию, была его любимой партнершей.

Высокая, тонкая, стройная, легкая, изящная и прелестная — она не могла не поразить воображение поэта, всегда ценившего в женщине прежде всего блеск и светскость. «Птичка», «Сильфида» — эти определения соответствовали ей, как никакие другие21.

Удивительное сочетание летящей походки и некоторой медлительности и внешней холодности в общении производили потрясающее впечатление на всех, кто знал эту женщину. Думается, она также вполне могла быть объектом любви Пушкина «без надежд и без желаний».

Итак, Лалла-Рук, «величавая луна», «святыня красоты» — все это поэтические определения императрицы Александры Федоровны, жены Николая I.

Но и образ «гений чистой красоты» в известном стихотворении «Я помню чудное мгновенье», традиционно относимом к Анне Петровне Керн, заставляет вспомнить императрицу.

 

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

 

Казалось бы, какое отношение этот поэтический образ имеет к Александре Федоровне?

Дело в том, что «гением чистой красоты» князь П.А.Вяземский назвал императрицу Александру Федоровну, в посвященном ей стихотворении.

Так что и Лалла-Рук В.А.Жуковского и «Гений чистой красоты» П.А.Вяземского — это поэтические образы Александры Федоровны, которые заимствовал Пушкин у своих друзей, стремясь выразить восхищение государыней.

В 1833 году поэт в своем дневнике признается: «Я ужасно люблю царицу, несмотря на то, что ей уже 35 и даже 36» 22 .

Возможно, и в стихотворении «Я помню чудное мгновенье» он выразил свое преклонение перед Красотой, воплощенной в Александре Федоровне.

В этом случае совершенно не удивительна история того, как это стихотворение попало к А.П.Керн. Обратимся к ее собственным воспоминаниям:

«Я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою Анною Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощание принес мне экземпляр 2-й главы “Онегина”, в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами: Я помню чудное мгновенье, — и проч., и проч. Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, не знаю. Стихи эти я сообщила тогда барону Дельвигу, который их поместил в своих “Северных цветах”…»23

Судя по тому, как Пушкин реагировал на действия Анны Керн, нашедшей в листах неразрезанной главы «Онегина» лист бумаги со стихотворением «Я помню чудное мгновенье…», оно могло быть написано не для нее. Листочек этот мог случайно оказаться там, где его нашла Анна Петровна. Да и о не любви оно к конкретной женщине. Не случайно, многие исследователи отмечали полярность чувств Пушкина к Керн — от высокого образа красоты до приземленной «блудницы».

А.И.Белецкий, на наш взгляд, более верно трактует этот лирический шедевр. Он вообще не видит там сюжета любви. По его мнению, в этом произведении есть томление по идеалу, жизнь без которого пуста и бесцветна. Исследователь считает, что это стихотворение даже не стоит и включать в циклы любовных лирических произведений Пушкина24.

Императрица Александра Федоровна была чужда желанию властвовать, влиять на императора в политических вопросах, она стремилась делать только добро. Любила видеть вокруг себя изящных людей, красивые лица.

Современники единодушно отмечали кротость и доброту, свойственные Александре Федоровне. Она всегда была приветлива и доброжелательна. Этими чертами отметил Пушкин и свою Татьяну, уже замужнюю даму, светскую львицу на балу в восьмой главе романа в стихах. Пушкинистов всегда поражало отсутствие цельности образа Татьяны в разных главах романа. Татьяна в восьмой главе именно в силу своей недоступности вызвала у Онегина чувство «недосягаемого блаженства». Такая любовь могла завершиться только той развязкой, которую и передал Пушкин:

 

Но я другому отдана;

Я буду век ему верна.

 

Здесь можно вспомнить «Сцену из Фауста», написанную в 1825 году, в которой поэт решал ту же коллизию. Гретхен — олицетворение идеала платонической любви. Но как только речь заходит о любви земной, очарование героини в глазах Фауста пропадает. Дело в том, что для ренессансного человека, каким был Фауст, потеря «чистоты», невинности влечет за собой развенчание образа, разочарование в женщине, падшей с пьедестала, на который он возвел ее своим обожанием. Только лишь:

 

Любви невольной, бескорыстно

Невинно предалась она…, —

 

наступает новый период в их отношениях, связанный с разочарованием возлюбленного:

 

Что ж грудь моя теперь полна

Тоской и скукой ненавистной?

 

По мнению Пушкина, несчастен тот, кто ищет в любви лишь платонических чувств. В то же время не будет счастлив и тот, кто предается лишь плотской страсти. Кто же может быть счастливым? Пушкин отвечает на это всем строем своей поэзии — будет счастлив тот, кто сумеет любить в одной всех, кто сможет подняться над самим собой и наполнить жизнь с любимым существом богатством всех чувств и оттенков переживаний.

Однако возникает и новая проблема: избранница должна обладать соответствующим духовным миром, при этом она, по мнению поэта, должна быть царственно прекрасной, безукоризненно держаться в обществе, быть внешне холодноватой, но обладать горячим сердцем.

Известно, что только одна пушкинская героиня соответствует этому понятию «идеала» и им самим определена как «Татьяны милый идеал».

Написано это в 1830 году.

На наш взгляд, строфа, несущая образ Лаллы-Рук, была исключена из «Евгения Онегина», потому что слишком откровенно в ней намекалось на ту, кто в жизни был для поэта идеалом — государыню Александру Федоровну.

По сути дела, поэт трансформировал образ Лаллы-Рук, отсутствующий в окончательном тексте «Евгения Онегина», в образ Татьяны, которая в восьмой главе романа, как известно, предстает изысканной дамой большого света, а не той наивной провинциальной простушкой, какой была до восьмой главы, то есть до 1830 года. На эту загадочную метаморфозу пушкинисты постоянно обращают внимание. Удивляет разительное отличие характера Татьяны — наивной девушки и блистательной женщины, перед которой преклоняется светское общество.

Императрицу Александру Федоровну, как известно, обожали и ее муж, Николай I, и ее подданные, а балы, которые давались императором, отличались невиданной пышностью, красотой и блеском богатства25.

Обратим внимание на строки, описывающие появление Татьяны на балу:

 

К ней дамы подвигались ближе;

Старушки улыбались ей;

Мужчины кланялися ниже,

Ловили взор ее очей;

Девицы проходили тише

Пред ней по зале…

 

Едва ли на появление в зале княгини Татьяны Греминой так бы реагировал свет.

Возможно, сам поэт ощутил подобные чувства при появлении Александры Федоровны на одном из балов в Петербурге, где жил после окончания Лицея.

 

Она была не тороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей…

Всё тихо, просто было в ней,

 

Никто б не мог ее прекрасной

Назвать; но с головы до ног

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar

 

Беспечной прелестью мила,

Она сидела у стола

С блестящей Ниной Воронскою,

Сей Клеопатрою Невы;

И верно б согласились вы,

Что Нина мраморной красою

Затмить соседку не могла,

Хоть ослепительна была.

 

Остались самые разнообразные свидетельства о Татьяне. Но все они исходили не от автора, во всяком случае не из первых уст. Так П.Плетнев свидетельствовал, якобы со слов Пушкина, о том, что в XIV строфе восьмой главы «Евгения Онегина» изображена Наталья Кочубей. Н.Чулков писал о Н.Д.Фонвизиной: «Таней Фонвизина себя называет потому, что, по ее мнению, Пушкин с нее списал свою “Татьяну Ларину”».

Е.Синицына вспоминала: «Через несколько лет встретила я в Торжке у Львова А.П.Керн, уже пожилою женщиною. Тогда мне и сказали, что это героиня Пушкина — Татьяна»26. Так к кому же восходит на самом деле этот легендарный поэтический образ?

Конечно, он вобрал черты многих женщин, которых знал и любил Пушкин.Но была одна, кому наиболее соответствовал «Татьяны милый идеал». Действительно, едва ли светское общество так восхитилось бы при появлении на балу Н.В.Кочубей, Н.Д.Фонвизиной или А.П.Керн, как описал это Пушкин в вышеприведенных строках «Евгения Онегина». Кто же, по его мнению, мог быть в реальности объектом такого всеобщего поклонения и благоволения, с которым в романе в стихах встретило общество княгиню Гремину? Только императрица Александра Федоровна с ее недосягаемо для смертных, даже самого привилегированного общественного положения, высоким статусом, красотой, грацией, доброжелательностью и т.п.! И именно поэтому, именно так, как написано в «Евгении Онегине», реагировал петербургский свет на явление в большом зале Татьяны, что он наделил ее чертами, присущими своему недосягаемому идеалу — императрице. В этом и состоит, по нашему мнению, разгадка поэтической тайны «милого идеала» поэта — образа Татьяны.

В жизни же поэту посчастливилось встретить Наталью Николаевну Гончарову. Он полюбит это чистое юное созданье, примет Наталью Николаевну такой, какой она есть, и будет корректировать ее мысли, чувства, поведение, полагаясь на свой жизненный опыт.

 

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейшей образец.

 

Не Идеал, но — Мадонна. Поэт видит ее с младенцем на руках, потому что Мадонна — это символ материнства.

Наталья Николаевна в представлении Пушкина вобрала все лучшее, что существовало для него в женщинах: необыкновенная красота сочеталась в ней с аристократической манерой поведения. И она так была похожа на императрицу Александру Федоровну и лицом, и дивным сложением, и тонкостью, изяществом и ростом, и манерой поведения. Невозможно было устоять перед такой красотой! «В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поражала всех своей классической, царственной красотой», — записала со слов Натальи Николаевны ее дочь А.П.Арапова27.

Н.М.Еропкина, очень хорошо знавшая Наталью Гончарову, так характеризовала будущую жену поэта: «Необыкновенно выразительные глаза, очаровательная улыбка и притягивающая простота в обращении, помимо ее воли, покоряли ей всех. Не ее вина, что все в ней было так удивительно хорошо. Но для меня остается загадкой, откуда обрела Наталья Николаевна такт и умение держать себя? Все в ней самой и манере держать себя было проникнуто глубокой порядочностью. Все было “comme il faut” без всякой фальши… Поэтому Наталья Гончарова явилась в этой семье удивительным самородком. Пушкина пленила ее необычайная красота и прелестная манера держать себя, которую он так ценил»28. А мать поэта, Надежда Осиповна, сообщает Ольге, своей дочери, о сыне: «Он очарован своей Натали и говорит о ней, как о Божестве»29. Е.Кашкина в письме П.А.Осиповой так характеризует жену Пушкина: «…утверждают, что она столь же умна, как и красива, — осанка богини, с прелестным лицом»30. И вот интересно, Пушкин, будучи уже женатым на Наталье Николаевне Гончаровой, постоянно корректировал ее манеру держаться в обществе, как бы подгоняя ее образ под свой идеал там, где он несколько выпадал из рамок, поставленных его воображением. Он очень боялся вульгарности, провинциализма.

В письме к жене он писал: «Ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московскою барышнею, все, что вульгар (comme il faut vulgar)… Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос»31.

Так чем же привлекла и поразила Пушкина Наталья Гончарова? Тем, считаем, что представляла собой воплощение его идеала. В юном расцветающем существе поэт увидел всех тех женщин, которые когда-то потрясли его воображение. Потрясли на всю жизнь. Поисками ускользающего видения он и был занят все эти годы. И вдруг — ослепительная вспышка — она! Тот же высокий рост, необыкновенная стройность, та же холоднокровность и царственность осанки, и — потрясающе прекрасное лицо, как редкой красоты цветок. И та же недосягаемость — ей 16 лет, она невинна, как младенец. Это Наталья Николаевна Гончарова в 1828 году. Но постепенно Пушкин вдруг начинает осознавать, что барьер недосягаемости может быть уничтожен. Идеал начинает стремительно приближаться. Отсюда и восприятие своей избранницы в образе столь любимой мастерами Возрождения Мадонны с ее спокойствием, простотой, величием, чистотой, душевной ясностью.

Современники Пушкина не раз отмечали, что поэт любил слово «мадонна».

В его будущей жене — Наталье Гончаровой — отчетливо проступают черты Мадонны: простота и торжественность, нежная женственность и царственное величие. Ее прекрасное лицо овеяно затаенной печалью, но в то же время остается спокойным и ясным.

«Это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая, — лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, — глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, — взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, тонкие черты, красивые черные волосы…

Она очень красива, и во всем ее облике есть что-то поэтическое — ее стан великолепен, черты лица правильны, рот изящен и взгляд, хотя и неопределенный, красив, в ее лице есть что-то кроткое и утонченное…

Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике… невозможно ни быть прекраснее, ни иметь более поэтическую внешность… Это образ, перед которым можно оставаться часами, как перед совершеннейшим созданием творца»32 — так писала о жене Пушкина Д.Ф.Фикельмон. Наталья Гончарова-Пушкина, по ее искреннему мнению, обладательница «небесной и несравненной» красоты. Не каждая женщина была способна искренне оценить красоту другой. Долли Фикельмон могла.

В.Соллогуб восторженно пишет о Наталье Николаевне: «…Никогда не видывал женщины, которая соединяла в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более, а кожа, зубы, уши! Да, это была настоящая красавица, и недаром все остальные, даже из самых прелестных женщин, меркли как-то при ее появлении… ее лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы»32 .

И мужчины, и женщины — все были единодушны в признании ошеломляющей красоты пушкинской избранницы.

Пушкин искал в жизни свой идеал и нашел его. «Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение, ваш ответ, при всей его неопределенности, на мгновение меня свел с ума; в ту же ночь я уехал в армию; вы спросите меня — зачем? Клянусь вам, не знаю, но какая-то непроизвольная тоска гнала меня из Москвы…»34 — писал Пушкин матери Натальи Николаевны. Теперь он не сдается при первом отказе в руке любимой, как это было с Софьей Пушкиной и Анной Олениной. Он отчаянно бьется за то, чтобы стать ее мужем. Он предчувствует, что не может жить без этого прекрасного юного существа, в котором видит воплощение своего идеала:

 

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я.

 

Не удивительно, что Пушкин писал своей жене: «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив»35.

«Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это чистое, доброе создание»36, — признавался Пушкин. Обращаясь к своему идеалу, Наталье Гончаровой, Пушкин пишет: «Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете — а душу твою люблю еще более твоего лица»37.


(донжуанский список пушкина)
Дон-Жуанский список Пушкина

Дон-Жуанский список Пушкина

Н.В.Строганова (Кочубей)

Н.В.Строганова (Кочубей)

Е.П.Бакунина

Е.П.Бакунина

Е.А.Карамзина

Е.А.Карамзина

Е.Н.Орлова (Раевская)

Е.Н.Орлова (Раевская)

Е.С.Семенова

Е.С.Семенова

К.Полихрони

К.Полихрони

П.Е.Варфоломей

П.Е.Варфоломей

А.Ризнич

А.Ризнич

Е.М.Хитрово

Е.М.Хитрово

Е.Н.Вревская (Вульф)

Е.Н.Вревская (Вульф)

А.А.Оленина

А.А.Оленина

Ек.Н.Ушакова

Ек.Н.Ушакова

Н.Н.Пушкина (Гончарова)

Н.Н.Пушкина (Гончарова)

М.Н.Волконская (Раевская)

М.Н.Волконская (Раевская)

А.И.Беклешова (Осипова)

А.И.Беклешова (Осипова)

В.Ф.Вяземская

В.Ф.Вяземская

Ан.Н.Вульф

Ан.Н.Вульф

А.П.Керн

А.П.Керн

Е.К.Воронцова

Е.К.Воронцова

А.Ф.Закревская

А.Ф.Закревская

Е.Н.Раевская

Е.Н.Раевская

А.А.Римская-Корсакова

А.А.Римская-Корсакова

А.О.Смирнова-Россет

А.О.Смирнова-Россет

Е.М.Завадовская

Е.М.Завадовская

Э.Виже-Лебрен. Портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1795

Э.Виже-Лебрен. Портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1795

Неизвестный художник с оригинала Э.Виже-Лебрен. Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. 1800-е годы

Неизвестный художник с оригинала Э.Виже-Лебрен. Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. 1800-е годы

И.-Х.Набгольц. Портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1794

И.-Х.Набгольц. Портрет великой княгини Елизаветы Алексеевны. 1794

Неизвестный русский художник начала XIX века. Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. После 1806–1808

Неизвестный русский художник начала XIX века. Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. После 1806–1808

Дж.Доу. Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. 1828

Дж.Доу. Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны. 1828

Кристина Робертсон. Портрет императрицы Александры Федоровны. 1840-е годы

Кристина Робертсон. Портрет императрицы Александры Федоровны. 1840-е годы

К.Кронноветтер. Портрет императрицы Александры Федоровны. 1820-е годы

К.Кронноветтер. Портрет императрицы Александры Федоровны. 1820-е годы

П.Ф.Соколов. Портрет императрицы Александры Федоровны. После 1839 года

П.Ф.Соколов. Портрет императрицы Александры Федоровны. После 1839 года

В.Гау. Портрет Н.Н.Пушкиной. 1844

В.Гау. Портрет Н.Н.Пушкиной. 1844

В.Гау. Портрет Н.Н.Пушкиной. 1842–1843

В.Гау. Портрет Н.Н.Пушкиной. 1842–1843

А.П.Брюллов. Портрет Н.Н.Пушкиной. 1831–1832

А.П.Брюллов. Портрет Н.Н.Пушкиной. 1831–1832

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru