Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 71 2004

Ольга Рубинчик

Ольга Рубинчик

 

Das Ewig-Weibliche1 в советском аду

Кисточку, прибавившую еще одну работу к огромной прижизненной иконографии Анны Ахматовой2, держала в руке женщина, в чертах которой многими угадывалась Вечная Женственность3. Эта женщина никогда до того не рисовала, а занималась инкунабулами4 в Отделе редкой книги Публичной библиотеки города Ленинграда. Однако и инкунабулы не были главным ее делом. Главным было проявление женской сути. Эту женщину называли Птицей, сравнивали с Настасьей Филипповной. Но, в отличие от своей предшественницы, она не стала Девой-Обидой, может быть, потому что время было другое. Звали ее Наталья Васильевна Вaрбанец, и мой рассказ о ней сложился из диалогов с воспитанницей Варбанец - художницей и писательницей Марьяной Львовной Козыревой5.

 

- Мы отдыхали с Натальей Васильевной в деревне Лопино, это на реке Волхов; на другой стороне - Старая Ладога. Я делала какие-то этюды. Однажды, глядя на репродукцию "Весны" Боттичелли, которая была у меня с собой, Наталья Васильевна сказала, что ей пришло в голову, как он писал. Сейчас все гадают, что художник хотел рассказать своей "Весной". Боттичелли знал, о ком и о чем он говорит, но нам невозможно это ни узнать, ни угадать. "Представь себе последний год нашей жизни. Если ты начнешь рисовать все, что мы пережили... Причем самую суть, душу каждого участника. Попробуй". Я говорю: "Нет, и пробовать не буду. Вот тебе бумага, вот тебе акварель, вот тебе карандаш. Я нормальный реалист и не смогу этого сделать. Попробуй сама". Она села и начала: тихо-тихо, от каждого кусочка, вот так вот и пошла. Так весь этот год и нарисовала.

- Какой это год, Марьяна Львовна?

- Сорок девятый. Ну и то, что было перед ним: в сорок восьмом, сорок седьмом. А были мы на Ладоге в пятидесятом уже, а может быть, даже в пятьдесят первом.

Если начать по порядку... Вот душа Марьяны ощипывает душу курицы. Нет, не курицы, а фазана. Тогда фазаны продавались. Питер съел всех фазанов Эстонии, Латвии и так далее. Лев Николаевич Гумилев нас приучил к этим фазанам, когда я болела воспалением легких. Он меня лечил фазаньим бульоном.

На крыльце дома Птица принимает гостей6. В белом плаще с красным крестом - Лев Николаевич. Он тут рыцарь-храмовник. Рядом стоит бывший Птицын раненый, Ефрем (она в госпитале работала во время войны). Ефрем из Кишинева, а здесь учился в Университете. По-моему, он даже не был Птицей увлечен, скорее, дружил с нами обеими. Он к нам часто приходил. На рисунке он в одежде горожанина.

В поклоне - мой отец Лев Семенович Гордон7, только шляпы с пером ему не хватало. Элегантный кавалер, романтическая фигура.

А с рукописью в руках - Владимир Сергеевич Люблинский8, заведующий Отделом редкой книги Публичной библиотеки.

Здесь он Данте?

- Да, действительно. В какой-то мере. Он учитель Натальи Васильевны, ввел ее в науку.

А это что за дом?

- Якобы Гангутская, 6, квартира 3, где Птица жила. Вернее, душа нашего жилья.

Почему вам выпала такая роль: ощипывать фазанов?

А я вообще вела хозяйство у Натальи Васильевны.

А она принимала гостей?

В основном, да. Однажды я была в отпуске. Когда через 24 дня я вернулась, то на кухне стояли 24 баночки из-под зеленого горошка.

У нас с ней разделение ролей было такое... Сначала я работала помбиблиотекаря, потом училась в училище и у меня была стипендия, а папу посадили - так что деньги, конечно, от меня были крошечные. У Натальи денег было побольше. Лежали все наши средства в одной коробке. И я брала на покупку продуктов, а она - чтобы нас обшивать. Она с мамой нас обшивала. Главным образом Наталья шила летние платья. Когда я от нее уехала, я с радостью перестала носить платья с оборочками. Мне они поднадоели: во-первых, гладить. Но это был ее стиль, и она мне его прививала.

- А на картине платья с оборочками или нет? Почему на вас такие наряды?

- Она всегда старалась сохранять в одежде слегка романтический стиль. Я помню, когда наконец-то появились модные журналы с платьями не до колен, а миди, Наталья сразу нашила и мы с ней вышли в этих платьях. И какая-то старуха сказала: "Бесстыдницы!"

Платья длиннее - значит, "бесстыдницы"?

Именно так. А "плечи" мы с огромным удовольствием вытащили.

...Следующая сценка: резвятся на лугу души Натальи Васильевны и Марьяны Львовны.

Вы - посветлее, а она - потемнее?

Да. У меня тогда были золотые волосы, потом они потемнели.

...А тут отражено воспоминание о том, как мы однажды катались в лодке с Львом Николаевичем. Отплывали от причала на Елагином острове. Оказалось, что, получая лодку, надо обязательно отдавать в залог паспорт. Мы говорим: "Ну, где ж взять паспорт?" А Лев Николаевич: "Как известно, человек создан из души, тела и паспорта. Конечно, паспорт со мной".

Под деревом - пожилая сотрудница Публичной библиотеки Вера Николаевна Струлeва9, наш общий друг.

На другом берегу - студент Ефрем, окончив Университет, уезжает домой в Кишинев, а его встречает невеста Женя.

...А это Владимир Сергеевич Люблинский уволок Наталью на Кавказ. Вот тогда Лев его обозвал Птибурдуковым.

А я машу платочком им вслед.

- Кавказ тут - что-то вроде "Чистилища" Данте?

- Ну, это вам так кажется. Не знаю, что Наталья подразумевала.

...Кавказ был летом 1948 года. А вот это уже лето 1949-го. Мы с Натальей Васильевной в деревне Мерeво. Это место изумительной красоты. (Может быть, вы слышали: в Мерeво работал Григорий Сорока.) Там был теленок по имени Апрель, он обожал Наталью. Тут он представлен в виде олененка, все несколько преображено.

- Тут даже два олененка.

- Второй - это либо тот же Апрель, либо его мама - якобы корова.

...Ну, и наступает осень, является к нам Анна и приказывает, чтобы я бросила список "Поэмы без героя" в печку, потому что Льва арестовали. Действительно, она тогда была как трагическое и внезапное явление. "А я иду - за мной беда..."10

Папа мой находился в это время на Кавказе, он был скалолаз. А когда вернулся, его тоже арестовали11.

А дальше - трагический финал. Запертые страшные двери.

- В трауре - вы с Птицей?

- Мы с Птицей и Владимир Сергеевич, которого тогда выгнали из библиотеки с волчьим билетом. Наталью не выгнали, но перевели в Отдел каталогизации, как она говорила, "на скотный двор". Я работала в Каталогизации, когда мне было 16 лет, помощником библиотекаря, так что я знаю, что там действительно было очень тоскливо: старые бабы, в основном, и делать совершенно нечего - какие-то карточки писать.

- "Включивать".

- "Включивать".

- Я это слово запомнила. Я тоже одно время работала в Публичной библиотеке.

- Поэтому понимаете, что после Отдела редкой книги, после того, как был Владимир Сергеевич и не стало Владимира Сергеевича... Вы были когда-нибудь в Отделе редкой книги? Помните Кабинет Фауста? "Кабинет товарища Фауста", как сказала уборщица, придя со шваброй. "Это тут кабинет товарища Фауста? Мне тут убирать надо".

- Люблинский и потом не вернулся в Публичную библиотеку?

- Нет. Когда помер "отец народов", его взяли в Библиотеку Академии наук, и он работал по восстановлению попорченных книг. Он делал это великолепно, у него там были ученицы, которые его очень любили. И когда было страшное наводнение в Италии и погибло множество книг, то его туда вызвали. Он должен был поехать, но у него случился инфаркт. И он умер.

- А Наталья Васильевна позже вернулась в Отдел редкой книги?

- Да. Там была другая заведующая. Они с Натальей подружились. После этого стало видно, что Наталья быстро поддается влияниям. И насколько влияние Владимира Сергеевича ее тянуло вверх, настолько новое влияние (склоки, шпиономания) ее попортило.

...Вот, собственно, и вся картинка.

Это первая работа Натальи Васильевны?

Первая. И одна из самых лучших.

Это акварель?

- Да. И, по-моему, белила она немного применяла. Это был наш с ней обычный материал.

_______________

 

- Марьяна Львовна, расскажите, пожалуйста, побольше про саму Наталью Васильевну Варбанец. И про свое знакомство с Львом Гумилевым и Анной Ахматовой.

- Наталья Васильевна родилась в 1916 году. Училась она в Анненшуле12 - это там, где теперь кинотеатр "Спартак". Школу, кажется, не окончила. Почему ушла, не знаю. По-моему, просто ей наскучило; потом в вечерней школе занималась. Но, видимо, Анненшуле ей много дала. Во всяком случае, немецким она владела так, как русским. Училась в Университете на филфаке. Не окончив его, во время войны пошла работать в госпиталь. При мне она поступила заочницей в Библиотечный институт. Ей было там скучно, она уже давно работала в Редкой книге, но все равно надо было кончить. Потом долго-долго мурыжила диссертацию, наверно, про Гутенберга - это была ее основная тема. Я на ее защите не была. Вот у Льва Николаевича я была. Она, по-моему, к своей защите относилась без интереса: надо, придется. Поэтому и я относилась так же.

С Люблинским она познакомилась в начале 1930-х годов (до этого когда-то была замужем, но об этом незначительном эпизоде своей жизни не рассказывала). На Елагином острове был ларек от библиотеки, она там работала. Он ее перевел сначала в библиотеку Консерватории, а потом в Отдел редкой книги Публичной библиотеки13. Если просматривать все фотографии Натальи Васильевны, то видно, что по-настоящему счастливое, по-детски счастливое лицо у нее бывает только рядом с Владимиром Сергеевичем. Но он был женат - на ученой красивой даме14, она и Птица были очень похожи друг на друга.

В блокаду Люблинский и Наталья Васильевна оставались в Ленинграде, а его жена была в эвакуации. И Люблинский решил развестись с Александрой Дмитриевной и жениться на Птице. Птица же имела глупость или благородство написать Александре Дмитриевне: если не хотите потерять Владимира Сергеевича, немедленно приезжайте. Жена сразу же вернулась. А Птица приняла в госпитале смертельную дозу снотворного. И легла спать - умирать. Но тут привезли партию раненых, и ее подняли их принимать. Ее просто вырвало, других последствий не было.

- Как вы узнали об этой истории?

- Птица сама мне потом рассказала.

- Вы ведь познакомились с ней после войны?

- Да, когда мы с папой в 1946 году вернулись в Ленинград и он поступил работать в Публичную библиотеку. Нам негде было жить, и Птица взяла меня к себе.

Думала, на годик, а это затянулось больше, чем на десять лет. А папа снимал жилье - чаще комнату, но, бывало, и угол. Он был в Птицу безответно влюблен. Посвящал ей стихи:

 

В темноту врезается все резче

Голубой провал окна.

В комнате потрескивают вещи,

Стынет тишина.

 

Только глаз бессонного трамвая

Промелькнет на потолке.

Только вспыхнет и замрет, мерцая,

Огонек в руке.

 

Это - отдых после дня работы,

Книжной пыли и тревог...

Не допытывайся, отчего ты

Ныне одинок.

 

Можешь сутками или веками

Пролежать в тиши без сна,

Но, постукивая каблучками,

Не придет она.

 

Не придет к дверям, не постучится,

Не прижмется за стеклом.

Только в сказках прилетают птицы

К людям за теплом...

 

За окном опять светлеет просинь -

Встань, и не сходи с ума!

Кто тебе сказал, что это осень?

Посмотри - зима.

 

- А с Львом Николаевичем Наталья Васильевна не была счастлива?

- Думаю, что нет.

Она, конечно, была им увлечена. Он производил очень большое впечатление - может быть, еще и как сын Николая Степановича Гумилева. Да и сам по себе - он очень интересный был человек. Может быть даже, ей было лестно. Может быть, ей хотелось уйти от Владимира Сергеевича. В какой-то мере, хотелось. Но это было нереально, совершенно нереально. Владимир Сергеевич как только видел, что кто-то появляется рядом с ней, удваивал свое внимание. Он не писал стихов, но он тут же переписывал красивенько Мандельштама: "За то, что я руки твои не сумел удержать..." - и присылал. Повез ее на Кавказ отдыхать. Все, что угодно начиналось, как только кто-то появлялся. Потом возвращалось на круги своя.

И всю жизнь после знакомства с ним она была при нем?

- Да. Она могла ему изменять: она никогда и никому не была верна и вообще не считала это обязательным. Но в каком-то смысле она все-таки была ему верна - по-настоящему, всю жизнь.

Наталья Васильевна познакомилась с Львом Николаевичем в мае 1947 года. Его привела к нам сотрудница Публичной библиотеки Вера Владимировна Гнучева. Лев сразу же влюбился в Наталью (впрочем, в нее почти все сразу же влюблялись). И уже на следующий день после своего первого прихода принес костяной веер Ахматовой, который Анна Андреевна ему вручила. Следовательно, он ей сразу объяснил, что нашел свою судьбу, и пришел свататься. Анна Андреевна, бывало, говорила про увлечения Льва Николаевича: "Очередная Левина приходимая крошка". А тут все было гораздо более серьезно. Но Наталья Васильевна не так уж пошла ему навстречу.

Через какое-то время Лев Николаевич, наконец, получил работу - в сумасшедшем доме библиотекарем15. Он пришел к нам в тот же день - 30-го числа, а какого месяца, я не помню (это была, кажется, осень 1947 г.), - и сказал, что не успел выкупить продукты по маминым мясным талонам, а ему надо бежать на работу. И он попросил меня выкупить продукты за него.

Я пошла, но так как это был последний день месяца (последний день действия карточки), то ничего, кроме отвратительной ржавой селедки, мне не досталось. И вот с этой селедкой я отправилась к Анне Андреевне с трепещущим сердцем и бормотала всю дорогу про себя "Златоустой Анне - всея Руси искупительному глаголу..."16

Тогда она жила на Фонтанке, в той квартире, где сейчас музей, и надо было проходить через вахтера в главном здании17. Меня спросили: куда идете? Я почувствовала, что это не просто формальность. Анна Андреевна ведь существовала в то время под негласным надзором. В саду первый, кого я встречаю, - маленький золоченый идольчик: стоит на пьедестале Сталин такой крашеный.

Поднимаюсь по лестнице. Мимо меня пролетает стайка ребятишек - как я потом поняла, Аня Каминская18 с приятелями. Они стали наверху лупить в дверь ногами и кричать: "Акума! Акума!19" Причем все кричали. Когда я подошла, Анна Андреевна уже открыла дверь. И было совершенно так, как вспоминала Лидия Корнеевна Чуковская: она ее увидела в больнице с апельсином в руках, и Лидии Корнеевне показалось, что это богиня, держащая державу20. И у меня было точно такое же впечатление. Только она стояла в дверях в черном халате с прорехой и держала в руках мячик разноцветный. Сказала: "Аня, ты забыла мячик". Команда выхватила у нее мячик и брызнула вниз.

Я подошла - и Анна Андреевна, которая была предупреждена, что я приду, сразу спросила: "Вы Тумповская?" А Тумповской меня никто никогда не называл, это фамилия моей матери21.

Встреча получилась тяжелая. Первое, что Анна Андреевна сказала: она знает, что мы с матерью были в эвакуации в Узбекистане, мама была единственная из Союза писателей потерявшаяся. Как получилось, что контакта не было? Они с Лидией Корнеевной искали ее из Ташкента. Со мной сделалась истерика. Потому что мама хотела писать в Ташкент, а ее отговорил Абрам Эфрос, с которым мы виделись в Андижане, сказал, что нет никакого смысла22.

- Писать Ахматовой?

- В Союз писателей. Мы не знали, к кому надо обращаться. Он-то знал. Но он сказал, что никто ничего не сможет сделать и он не может помочь. Мама очень скоро после этого погибла, умерла в андижанской больнице от голода. И когда я узнала от Анны Андреевны, что они ее, оказывается, разыскивали, тут уж я рев устроила. Так что меня валерианкой отпаивали.

Еще Анна Андреевна сказала: "Однажды мне удалось помочь Вашей маме. Это было в 1921 году". Я поняла, о чем она говорит. Дело в том, что у мамы примерно в 1915-1917 годах был не очень, конечно, долгий, но роман с Николаем Степановичем Гумилевым23. Мне как-то дали письмо (переписанное, не подлинник) Николая Степановича к маме, посланное ей в 1916 году, - оно очень хорошее, очень дружеское.

 

Н.С.Гумилев - М.М.Тумповской

 

"Мага моя, я Вам не писал так долго, потому что все думал эвакуироваться и увидеться; но теперь я чувствую себя лучше и, кажется, остаюсь в полку на все лето24.

Мы не сражаемся и скучаем, я в особенности. Читаю "Исповедь" блаженного Августина и думаю о моем главном искушении, которого мне не побороть, о Вас. Помните у Ницше: "в уединении растет то, что каждый в него вносит". Так и мое чувство. Вы действительно удивительная, и я это с каждым днем узнаю все больше и больше.

Напишите мне. Присылайте новые стихи. Я ничего не пишу, и мне кажется странным, как это пишут. Пишите так: Действующая Армия, 5 кавалерийская дивизия, 5 гусарский Александрийский полк, 4 эскадрон, прапорщику Н.С.Гумилеву. Целую Ваши милые руки.

Н. Гумилев"

Архив М.Л.Лозинского25.

Публикация И.В.Платоновой-Лозинской.

 

В Москве жила мамина подруга, старенькая поэтесса Ольга Александровна Мочалова, от нее я знаю, что после гибели Николая Степановича Анне Андреевне пришлось сделать некоторый нажим на маму, взять над ней опеку, потому что мама чуть не покончила с собой26.

- Это было так серьезно?

С ее стороны это было очень серьезно.

А в чем заключалась опека?

- Я слышала только несколько слов от Мочаловой, а как это было, не знаю, мама мне никогда не рассказывала27. Ведь когда она умерла, мне было 14 лет. Об этих отношениях я впервые узнала от своего отца, когда я уже была лет 16-17-ти.

Для нее это было чувство на много лет?

- Может быть, даже и навсегда. Замуж она за отца вышла только в 1927 году. Помню, меня поражало, что когда перед войной они иногда выясняли по ночам отношения, отец раздраженным голосом переходил на стихи. Я не могла понять, в чем дело. Потом он мне рассказал.

Мочалова клялась мне, даже на иконе, что Николай Степанович клялся ей на иконе, что "Сентиментальное путешествие", якобы, посвящено моей маме. Ну, если бы Мочалова сказала, что - ей, можно было бы сомневаться. Правда, известно, что Николай Степанович по многу раз менял свои посвящения. Возможно, что и тут было так же.

Мочалова даже написала воспоминания о моей матери, очень приблизительные28.

Ирина Геннадиевна Кравцова, которая раньше работала у вас в музее29, приходила ко мне, ее интересовало, насколько связана была с Николаем Гумилевым, со школой акмеизма моя мать. И даже удалось опубликовать мамину драматическую поэму в петербургском журнале "Сумерки", с очень хорошей вступительной статьей Ирины Геннадиевны30. Из этой статьи я кое-что о матери узнала, чего не знала раньше или что забыла.

А что за поэма?

"Мистерия о Командоре и Дон Хуане".

Это как-то связано с Гумилевым?31

- Если хорошо знать мою мать и Гумилева, то можно увидеть какой-то биографический подтекст32. Вообще мама была под очень большим влиянием Гумилева, что было ей не на пользу. В "Аполлоне" она печатала такие "гумилевообразные" стихи. А вот этот ее "Дон Хуан" совершенно самостоятельный. Она его дописала в 1934 году, а может быть, еще и в 1935-м вносила правку (когда начала, я не знаю). И помню, все ее ругали, что она занялась не тем, чем сейчас надо, что она "поступь времени" не чувствует и т. д., как положено. И я, зная только ее старые стихи, не думала, что эта поэма так уж интересна. А году в 1968-1969 мне прислали рукопись (я считала ее безвозвратно потерянной, но повезло - остался еще один экземпляр у знакомой)33. Я стала перепечатывать поэму только из дочерних почтительных чувств, и вдруг оказалось, что это настолько глубоко, музыкально... Я получила огромную радость. Когда я перепечатывала "Мистерию", у меня было ощущение, что моя дорогая "Эрика" (машинка) - это рояль и я играю на рояле. Так же было, когда я перепечатывала "Гондлу" Гумилева.

- И Донна Анна, конечно, есть в "Мистерии"?

- Да.

- Угадывается в ней что-то от Ахматовой?

- Вряд ли34.

- Ахматова читала "Мистерию"?

- Не знаю.

...А в самый первый раз я видела Ахматову, когда была еще совсем маленькая, по-моему, в конце 1934 года35. Анна Андреевна приходила к нам с матерью. Это было после маминого возвращения из тюрьмы. Мы тогда снимали комнату в Москве36 на Пречистенке. В этой крошечной комнате за кухней Ахматова сидела на кровати, а шаль у нее оказалась за дверью, в кухне - такая была теснота.

А какая была шаль?

- Большая, черная. Вот и все, что я помню из этого визита. Потом, когда я увидела Ахматову на портрете Альтмана, я вспомнила, что это она была тогда у мамы.

Зачем Анна Андреевна приходила к маме?

Этого я не знаю.

Может быть, чтобы поддержать ее, как и в 1921 году?37

Возможно.

В следующий раз я ее увидела уже, когда принесла ей селедку. Эта встреча, как я уже рассказала, была невеселая. Веселых, впрочем, не было. Хотя Анна Андреевна была очень остроумный человек. И девиз Шереметевых на воротах Фонтанного Дома "Deus conservat omnia"38 Анна Андреевна при мне переводила как "Господи, сохрани мои консервы".

После этого Анна Андреевна несколько раз - буквально считанные разы - бывала у нас с Натальей Васильевной дома. Лев Николаевич ее приводил. Как-то просто так, а в 1949 году - на Пасху. Каждый раз это было очень сильное впечатление. Подробностей я не помню. Помню, что я всякий раз волновалась из-за того, что столик у нас был маленький, ломберный, на нем помещались только четыре чашечки. Чайника у нас не было, вместо него использовалась стоявшая на полу кастрюля, и я всегда боялась, что Анна Андреевна угодит ногой в эту кастрюлю. Наталья Васильевна потом довольно часто у них бывала, я меньше. Весной 1948 года Лев Николаевич стал моим крестным отцом.

После ее первого визита мне приснилось, что к нам пришел Пушкин - в крылатке, в цилиндре. И я во сне подумала, что этого не может быть, это нереально. И тут же, во сне, решила: а почему бы и нет, раз несколько дней назад была у нас Ахматова?

А 9 ноября 1949 года страшная встреча была.

Мы договаривались, что Лев Николаевич придет к нам 6 ноября, он обещал нам помочь заклеить окошки. И не пришел. Мы с Натальей Васильевной обиделись, рассердились: вот, мол, какой необязательный. И сами заклеили.

А 9-го я пришла из училища (Наталья была еще на работе, в библиотеке), разожгла печку. И тут дверь распахнулась (соседи, очевидно, открыли, потому что я не слышала звонка), и вошла Анна Андреевна. И вместо "здрасьте" она сказала: "Марьяна, у вас есть мои рукописи?" Я с гордостью достаю рукописи: "Вот!" Она говорит: "Сейчас же в печку!" Без всяких объяснений. Ну что тут будешь делать, тут не заспоришь. Пришлось мне их - в печку. И после этого она сказала: "Леву арестовали".

Это было уже время, когда Наталья Васильевна должна была прийти с работы. Поэтому Анна Андреевна решила ее подождать и попросила, чтобы я принесла ей что-нибудь поштопать. Я дала ей чулок - очень рваный и, по-моему, без пары. И она его настолько филигранно заштопала: я даже не знала, что такие чудеса штопки существуют в природе. Я его долго хранила.

Неужели выкинули?

Мать Натальи Васильевны потом нечаянно выкинула.

Я поняла, как их, девочек, тогда учили. Ведь она этим не занималась никогда. Вот халат и в тридцать восьмом году был драный, и при мне, в сорок восьмом - тоже драный.

Тот же самый?

Тот же самый. Я сначала увидела, а потом у Лидии Корнеевны прочла.

А как же она ходила?

- Ну, под халатом была, очевидно, какая-то очень длинная рубашка, по-моему, ночная рубашка. Но он все равно элегантно выглядел. Он был с вышивкой - с драконами или с чем-то другим, не помню. Черный, красивый халат, но с прорехой по шву39. И сама Анна Андреевна - такой красоты пожилого человека трудно себе вообразить. Ей было около шестидесяти, она была совсем не такая, как на ранних портретах, пополнела, челки уже не было, волосы полуседые зачесаны назад. Очень красивая.

Анна Андреевна стала рассказывать, как все произошло. "...У меня два дня обыск был - всю кровать переворошили. Не знаю, что искали, клопов или любовников", - это все мимоходом, разумеется. Потом пришла Наталья, Анна Андреевна все ей рассказала, с бoльшими подробностями. Но подробностей я не помню.

Вскоре после ареста Льва Николаевича, 16 ноября, моего отца арестовали. Что-то было погромное той осенью. Очень тяжело было.

А дней за десять до ареста Льва Николаевича произошла странная история. Наталья Васильевна пошла к нему по его просьбе - помочь сделать генеральную уборку. Вернувшись оттуда, она сказала мне, что случилась очень неприятная вещь, она не понимает и не хочет Льву Николаевичу рассказывать. Но мне - не выдержала - рассказала. Лев Николаевич пошел на кухню набирать горячую воду, а она подметала пол в его комнате и вдруг услышала стук, сзади что-то упало. Обернулась. У него над кроватью висел деревянный крест - он упал, причем не за кровать, а посредине комнаты. Она его подняла и поглядела: дужка цела. Гвоздь тоже был цел. Почему он упал? У нее за спиной. Она всего лишь тихо подметала в другом конце комнаты (узенькая, маленькая комната). И как это могло случиться - непонятно. Вероятно, это было предвестием...40

- Скажите, а Наталья Васильевна была верующая?

- Вроде бы, да. Крещеная - точно. Но обожала ересь, все еретическое. У нее кавардак был в голове.

- Большой был крест?

- Не помню.

- С резьбой?

- Да.

- Это, вероятно, был анреповский крест. Копия этого креста сейчас в экспозиции Музея Ахматовой.

- Вероятно, тот самый41.

- А Анна Андреевна была в это время?

- Она находилась в своей комнате, в большой.

- Не помните, как выглядела тогда ахматовская комната?

- Сейчас попробую вспомнить... Вход из коридора. Здесь, в углу, диван. Над диваном висел Модильяни. Рядом с диваном стоял круглый столик, по-моему, среднего размера. Помню, как-то за ним несколько человек сидело, пили чай. На столе была настольная лампа. У меня осталось впечатление, что это угол комнаты я хорошо помню: стол, диван, Модильяни, еще какие-то картинки, фотографии неизвестных мне людей. Остальное как-то растворилось в полутьме. Кресло еще было большое.

А в комнате Льва Николаевича как все выглядело?

- Мебель была, по-моему, очень скучно расставлена, вдоль, подчеркивала ужину комнаты. Комната и так была маленькая, узенькая и неинтересная.

А комната Ахматовой?

У нее было уютно. Такая сумеречная уютность.

Наталья Васильевна сказала Ахматовой про крест?

Нет.

...Через месяц или полтора после ареста Льва Николаевича со мной произошел довольно смешной случай. Я начала приходить в себя после этих бед и стала думать о том, что "Поэма без героя" погибла и надо ее восстановить. Ударила в меня эта идея - ни много ни мало - на уроке литературы в училище. И вот я стала вспоминать и записывать. Что-то перечеркивала. Вспомнила почти всю первую главу и почти всю последнюю. А вот середину я любила в меньшей степени и не знала ее наизусть. Конечно, автора и название поэмы я записывать не стала. Очень довольная, я сунула рукопись в свою сумку - так я думала. А я сидела за передним столом, рядом с преподавательницей. И у нас были одинаковые сумки - военные планшеты. Они лежали рядом. И вот, представляете (конец сорок девятого года!): я сунула "Поэму" в ее планшет. Пришла домой, хотела достать рукопись и сесть переписывать. Глядь - нету!

И тут я вспомнила, что наши планшеты лежали рядом. И пришла в ужас. Наталье Васильевне не решилась рассказать. Причем это была пятница, в субботу урока литературы не было, приходилось ждать до понедельника и дрожать. Я придумала версию: решила свалить все на мать, якобы это ее стихи. Но в понедельник я не успела даже рта раскрыть, как моя преподавательница очень мило улыбнулась и спросила: "Марьяна, вы ничего не потеряли?" Ну, я вижу по ее улыбке, что вроде бы кровью не пахнет, и говорю: "Да, я тетрадку потеряла..." - и собралась врать про маму. А она мне: "А знаете, Марьяна, вы не без способностей". Это, конечно, было очень смешно: подумать, что девятнадцатилетняя, даже супергениальная девица могла написать такое.

Из года сорокового,

как с башни на все гляжу...

Вот еще я помню случай замечательный. Был концерт Шостаковича в начале 1960-х, после окончания его опалы. Зал был переполнен. Мы сидели в партере. А в артистической ложе сидел на переднем плане Мравинский. Еще были итальянские актрисы - целый букет итальянских красавиц, в черном бархате, полуобнаженные, с бриллиантами. Тогда проходил фестиваль итальянского кино. Я обратила внимание, что на перилах ложи лежали две руки: одна была Мравинского, он так тихо невольно дирижировал. А рядом с рукой Мравинского лежала чья-то удивительно красивая рука. Потом, когда красавицы расступились чуть-чуть, я увидела, что это Анна Андреевна сидит. Она даже рядом с этими красавицами не терялась. Потом эти дамы итальянские всем букетом бросились целовать Шостаковича.

Вот и все, собственно. После возвращения Льва Николаевича я с Анной Андреевной ни разу не встречалась. Она больше в Москве жила. Кроме того, очень осложнились отношения Льва Николаевича с Натальей Васильевной. А до его возвращения мы несколько раз у нее бывали.

А ваш отец вернулся?

- Да, отец вернулся. Тогда же, когда и Лев Николаевич - в пятьдесят шестом году. И Алексей Александрович Козырев тоже тогда. Я его до того не знала. Его Лев Николаевич к нам привел 1 июня 1956 года42.

- Алексей Александрович с Ахматовой был знаком?

- Лев Николаевич познакомил. Алексей, который всегда через пять минут после знакомства начинал читать свои стихи, и в этом случае поступил так же.

- И что сказала Ахматова?

- Что-то ей понравилось, кажется, а что-то нет. Но она же была человек вежливый.

Как-то, много позже, Лев Николаевич пожаловался Алексею Александровичу, тогда уже моему мужу, что вот мама дала ему трешку, но при этом протянула таким царственным жестом, что он обиделся. На что Алексей ответил: "Тебе нужна была трешка - она дала, а от твоей мамы других жестов невозможно ожидать. Поэтому благодари, что дала, и все". Но Льва Николаевича мамины царственные жесты всегда сердили, по-моему. И постоянно обиды какие-то возникали. Были неровные отношения.

- И в конце сороковых годов?

- Ну, мне трудно судить, не знаю. Когда они были у нас на Новый год и т. д., все было очень мило, славно и по-хорошему.

Помню, однажды Лев Николаевич принес к нам ее стихи разных лет, машинописные. В том числе ее старое, известное стихотворение " Слава тебе..." - "Сероглазого короля". И вдруг возник вопрос: кто убил сероглазого короля? Лев сорвался, побежал вниз, к автомату (у нас тогда не было телефона). "Мама! Так кто же все-таки убил сероглазого короля: муж или нет?" Очевидно, она ответила неопределенно.

А Люблинский был знаком с Ахматовой?

Не знаю.

- А с Львом Семеновичем Ахматова встречалась?

- Да, папа познакомился с Ахматовой приблизительно в конце 1947-го - в 1948 году, его в Фонтанный Дом привел Лев Николаевич. Но бывал он там, конечно, нечасто - не знаю, сколько раз. Это происходило без меня.

- Вы что-нибудь помните об их общении?

- Почти ничего. У папочки была манера непрерывно шутить, и это не все выдерживали. Анна Андреевна (зная, что папа занимался Вольтером) однажды сказала: "Боюсь, что Вольтер за свои грехи перевоплотился в Гордона".

 

_______________

 

Несмотря на наивность художественных средств, работа, включившая в себя стилизованный портрет Ахматовой, выполнена человеком большой и тонкой культуры, склонным к игре ассоциаций.

 

...Ты - лепесток иранских белых роз.

Войди сюда, в сады моих томлений,

Чтоб не было порывистых движений,

Чтоб музыка была пластичных поз,

 

Чтоб пронеслось с уступа на уступ

Задумчивое имя Беатриче...

 

- писал Николай Гумилев. Это - второе - стихотворение из цикла "Беатриче" было послано им Анне Горенко. Впрочем, Ахматова считала, что и весь цикл (опубликованный в 1909 году) посвящен ей43.

Можно, вероятно, говорить здесь о гумилевско-дантовских мотивах, ведь Наталья Васильевна, скоре всего, помнила цикл Гумилева "Беатриче" - по крайней мере, со времени общения с Львом Николаевичем, знавшим множество отцовских стихов наизусть. Завоевывая Наталью Васильевну, он пускал в ход не только собственное обаяние, но и обаяние отца: "...производил очень большое впечатление - может быть, еще и как сын Николая Степановича Гумилева". У Льва Гумилева был культ отца. Но и о магии материнского имени Лев Николаевич не забывал: Наталье Васильевне был подарен веер Ахматовой, ее рукописи. История ухаживания Николая Степановича за Анной Андреевной как бы разыгрывалась снова. И на картинке Беатриче - уже не столько Ахматова, сколько сама Наталья Васильевна.

Но Данте - не Лев Николаевич. Хотя ему досталась вполне почетная роль (не из "Божественной комедии") - рыцарь-храмовник. Думается, тут дело не только в рыцарских качествах Льва Гумилева. Скорее всего, сквозь фигуру сына вновь просвечивает отец, "конквистадор в панцире железном", чье творчество пронизывают рыцарские мотивы. Так, Николай Гумилев - автор стихотворения "Родос" (1911), посвященного рыцарскому ордену иоаннитов, или госпитальеров44:

 

...Там был рыцарский орден: соборы,

Цитадель, бастионы, мосты,

И на людях простые уборы,

Но на них золотые кресты.

 

<...>

Но в долинах старинных поместий,

Посреди кипарисов и роз,

Говорить о Небесной Невесте,

Охраняющей нежный Родос!

 

Наше бремя - тяжелое бремя:

Труд зловещий дала нам судьба,

Чтоб прославить на краткое время,

Нет, не нас - только наши гроба.

 

Нам брести в смертоносных равнинах,

Чтоб узнать, где родилась река,

На тяжелых и гулких машинах

Грозовые пронзать облака...

 

Через несколько лет после написания "Родоса" началась Первая мировая война, которая, по словам исследователя, "для Гумилева была связана с подобными новорыцарскими чаяниями - он ведь "мечтал о том, чтоб крест зажегся над Ерусалимом""45. И если отец стал участником Первой мировой, то сын - Второй мировой. И дошел до Берлина.

Стихотворение, которым открывается цикл Гумилева "Беатриче", заканчивается строфой:

 

Музы, в сонете-брильянте

Странную тайну отметьте,

Спойте мне песню о Данте

И Габриэле Россетти.

 

Данте Габриэль Россетти (1828-1882) - английский художник-прерафаэлит, поэт; переводчик и иллюстратор Данте Алигьери. Сохранился лондонский альбом рисунков Россетти с дарственной надписью: "Анне Андреевне Горенко / от / Н. Гумилева"46. О том, что в облике и стихах Ахматовой есть что-то от прерафаэлитов, писал один из поздних ахматовских знакомых; он же вспоминал замечание Ахматовой, "что в модернизме очень часто повторяется облик женщин Россетти..."47

По словам Козыревой, Наталья Васильевна также была знакома с творчеством Россетти48 - хотя бы по дореволюционному альбому прерафаэлитов, принадлежавшему самой Марьяне Львовне. Прямых аналогий между иллюстрациями этого художника к Данте и эпизодами, запечатленными в работе Варбанец, искать, видимо, нет оснований, но вся акварель Натальи Васильевны - это немного "Dante's Dream" изысканного и манерного Россетти49.

Кроме работ прерафаэлитов, глядя на картинку, невольно вспоминаешь "галантные празднества" Ватто, сценки Фрагонара, а интерьер дома и передник Марьяны напоминают о "малых голландцах". И французские мастера XVIII века, и "малые голландцы" прекрасно представлены в Эрмитаже, коллекции которого Варбанец хорошо знала.

Естественны и ассоциации со старинной европейской книжной миниатюрой. Наталья Васильевна не только была знатоком книг времен Средневековья и Возрождения, но и почерк свой стилизовала под старинные рукописи, так что читать ее письма - непростая задача даже для близких ей людей.

Около 1500 года лионским мастером Жаном де Вистом была создана серия шпалер на тему "Дама с единорогом" (хранятся в парижском музее Клюни). Акварель показывает знакомство автора с этими уникальными по изяществу рисунка коврами - не с подлинниками, конечно, а с репродукциями. Изображения зайцев в акварели Варбанец - видимо, цитата оттуда50. В средневековой христианской традиции единорог - это символ чистоты и невинности, приручить единорога может только невинная дева. Так что Прекрасные дамы в акварели и "Дама с единорогом" - это и сюжетная перекличка.

Но ключевое имя, которое нужно назвать и которое было названо самой Натальей Васильевной, - Сандро Боттичелли, художник, на 300 лет забытый и возрожденный в памяти потомков как раз прерафаэлитами, которые ему подражали.

Цитата из боттичеллиевской "Весны" очевидна в акварели Варбанец: танцующие на лугу души Натальи Васильевны и Марьяны Львовны - это те же, только две, а не три, грации или нимфы Боттичелли, босоногие, чуть прикрытые прозрачной тканью. "Девичья группа <...> стала, быть может, во всем мировом искусстве самым законченно совершенным воплощением стихии танца"; а россыпи цветов подобны "дантовским поющим душам в Раю" и навевают "воспоминание о предложенном тоскующим Лоренцо таинстве вызывания душ умерших Прекрасных Дам"51. Исследователь говорит о "Весне" Боттичелли как о варианте "своего Земного Рая". Земной Рай мы видим и у Варбанец. У Данте он - заключительная часть Чистилища и преддверие Рая Небесного.

Воспринимаемые буквально (без позднего налета стилизации, как у Россетти), загробные видения Данте требовали скорее средневековых средств выражения, о чем и напоминают иллюстрации Боттичелли к "Божественной комедии": в каждом рисунке, как в клеймах иконы, одни и те же персонажи запечатлены многократно в разные моменты повествования; из раскрытых гробов торчат, как пучки травы, языки пламени; обнаженные грешники корчатся в неэстетичных муках; фигурки людей в большей части иллюстраций мелки, как в книжной миниатюре, и лишь персонажи, подобные могучей Беатриче в "Раю", даны непропорционально крупно, согласно высоте их божественного духа (крупно даны также исконные обитатели иного мира - ангелы и черти)52.

При этом несомненно, что акварель Варбанец выполнена с учетом иллюстраций Боттичелли к "Божественной комедии". Кроме прочего, можно указать на скалистость, каменистость мира Ада и Чистилища (Кавказ у Варбанец все-таки не просто напоминает о совершенном путешествии, но одной своей стороной обращен а Земному Раю, а другой переходит в Ад), на экспрессию обнаженных теней в Аду, терзаемых вихрем. Характерен жест Данте, спускающегося по горе за Беатриче. Этот указующий, соединяющий жест в сочетании с мотивом подъема, спуска, пропасти многократно повторяется у Боттичелли. Чаще всего, это жест ведущего - Вергилия, но иногда и Данте, и их обоих. Данте у Варбанец (при некотором портретном сходстве с Люблинским) восходит к профильным портретам величавого Данте - работы Джотто, Рафаэля и к портрету, приписываемому самому Боттичелли.

Если Земной Рай у Варбанец отсылает нас не столько к иллюстрациям Боттичелли, сколько к его ранней работе "Весна", то изображение Ада вызывает ассоциации с несколькими поздними картинами художника.

Это "Клевета" - горизонтальное полотно на тему утраченной картины древнегреческого художника Апеллеса, известной благодаря описанию Лукиана. Соперник-живописец обвинил Апеллеса в неверности покровителю, царю Египта Птолемею IV Филопатору. Отвергая обвинения, Апеллес написал аллегорию под названием "Клевета". Боттичелли показывает жертву, которую Клевета, держащая факел, тащит по полу пред лицо царя, внимающего злокозненным слухам. В левой части картины, в стороне от общего безобразия, изображена обнаженная фигура Истины - прямая, превосходящая всех ростом, с гневным выражением лица, рука ее воздета к небу. Рядом с Истиной - сокрушенная горем старая женщина в черном, символизирующая муки совести.

В связи с этой работой Боттичелли вспоминается стихотворение Ахматовой "Клевета" ("И всюду клевета сопутствовала мне..."), впервые опубликованное в 1922 году в альманахе "Феникс" (кн. I), а в 1940 году - в сборнике "Из шести книг", на что, по словам Ахматовой, обиделся Сталин, "не заметив дату"53. По мнению Ахматовой, это послужило одной из причин запрета книги почти сразу после ее выхода.

Ахматова в картине Варбанец не включена в сюжетную ткань "райских" эпизодов, существует в совершенно ином масштабе (почти вровень с горой). Ее фигура являет собой границу между Раем и Адом, лицо, на котором читаются гнев и страданье, обращено к Аду. Платье рвет адский ветер, однако осанкой, масштабом и достоинством Ахматова напоминает боттичеллиевскую Истину.

Об особом месте дантовской темы в ахматовском творчестве и судьбе написано много54. В восприятии современников и собственном представлении Ахматова была не только Беатриче ("Могла ли Биче словно Дант творить..."), но и Данте.

В том же сборнике "Из шести книг", выпущенном, когда Лев Гумилев впервые находился в лагере, есть стихотворение "Данте" (1936):

 

...Но босой, в рубахе покаянной,

Со свечой зажженной не прошел

По своей Флоренции желанной,

Вероломной, низкой, долгожданной...[55

 

К 1950 (или 1951) году, когда Варбанец создавала свою акварель по мотивам Данте, Ахматова уже прошла "босой, в рубахе покаянной": пытаясь спасти сына, она написала цикл стихов "Слава миру" - о стране Советов и о Сталине. Но это не помогло.

Другая картина Боттичелли, которую, как мне кажется, цитирует Варбанец, это "Покинутая", созданная почти одновременно с "Клеветой". Девушка, закрывшая лицо руками в жесте отчаяния, сидит на ступенях возле наглухо запертых ворот, арка которых сложена из крупных прямоугольных камней. Рядом раскинута одежда. Мотив глухой стены и замкнутой двери повторяется у Боттичелли и в рисунке "Неверующие и сошествие св. Духа", созданном примерно в то же время. Но с картиной "Покинутая" у работы Варбанец больше, чем сюжетное и композиционное сходство: картина решена в разных градациях огненно-красного цвета, близкого к заревому небу Ада в акварели Варбанец.

Ад Варбанец - зрелище намного более мрачное, чем картина Боттичелли. К кресту ворот обращена скорбная молитва обитателей Ада. Огненное небо, отбрасывающее блики на стену, ступени, каменный пол Ада, придает ему вид крематория, делает ворота похожими на печь, в которой сгорают и ахматовские рукописи, и человеческие души.

На акварели Варбанец и страдания персонажей красивы. Напоминая о втором круге дантовского "Ада" (история Паоло и Франчески), подхвачены ветром роскошные волосы изящных "душ" - темноволосой и светловолосой. В связи с этим приведу два эпизода из мемуарных "Портретов" Козыревой, 1949 и 1950 годы.

"Перед Новым годом я пошла в баню и вдруг, расчесывая свою гриву, к ужасу окружающих половину ее плавно уронила к своим ногам.

Когда банщица указала мне на то, что со мной происходит, я некоторое время тупо глядела на свою былую красу и, пожалуй, даже с некоторым облегчением соображала, что, видимо, я все-таки не такая уж бесчувственная чурка, как полагала до этого"56.

"Грива" Марьяны Львовны полностью восстановилась почти через десять лет, после рождения сына Кирилла.

"Где-то в конце января мне пришла повестка <...> в Большой дом. <...>

Птица и Владимир Сергеевич спокойными голосами давали мне умные советы, я кивала головой и тупо думала, что меня не требуется и пальцем трогать - при моей способности засыпать везде и во всякое время достаточно лишь лишить меня сна, и на вторые сутки я уже буду говорить "да", "нет" и "вот именно", где только им потребуется - успевайте только записывать... Господи! Хоть бы мне отшибло память, хоть бы я была родства не помнящей! <...> Как я могла вообразить, будто меня это минует? Моя троюродная сестра в лагере сидит, а ей только в феврале еще будет семнадцать, чем же я лучше?..

...Капитан за столом повертел мою повестку, отметил в ней что-то и достал бумагу с надписью "Протокол".

- Фамилия? Имя? Год рождения? Проживаете по адресу? Распишитесь.

(Как "распишитесь"?! Изо всех советов Владимира Сергеевича я твердо усвоила один: не расписываться под пустыми листами - только прямо под строкой!)

- В чем расписаться?

- В получении.

- В получении... чего?

- Да вот облигации твоего отца получи.

- Какие облигации?!

- На заем. Получи и распишись.

Когда я пришла домой, тридцатитрехлетняя моя Птица была наполовину седая"57.

Из "Дела" Варбанец в Архиве ГПБ, вопросы протокола Аттестационной Комиссии от 8 февраля 1951 года:

"Вопросы:I . Где Ваш отец?

Ответ:В 1935 г. отец был выслан в Воронеж, причин не знаю. Воспитываю дочь б<ывшего> сотрудника товарища Гордон".

По словам Марьяны Львовны, Птица, хотя ее родители были в разводе, знала о том, что отец в 1940-е годы был арестован и погиб в лагере. В протокол не вошло продолжение диалога, о котором помнит Марьяна:

"- Почему у вас живет дочь врага народа?

- А что же, мне ее на улицу выкинуть?"

Так держались эти люди. "Я не помню, в каком порядке шли аресты в Публичной библиотеке, - пишет Козырева, - но директор ее Раков и старший научный сотрудник Рукописного отдела специалист по эпохе Ивана Грозного Альшиц были уже арестованы, а заведующему Отделом редкой книги (папиному и Птицыному начальнику) Владимиру Сергеевичу Люблинскому было предложено дать на папу в Первый отдел "характеристику" или, иначе говоря, - "материал". Владимир Сергеевич ее дал, только была она такой, какие обычно пишут для присуждения премии или даже для заграничной командировки"58.

Когда Люблинский был уволен, академик Е.В.Тарле написал директору ГПБ письмо в его защиту, в котором перечислил его заслуги и указал: "...теперь его уволили из Института Академии Художеств, где он читал доцентский курс, заявив: "Вы нам нужны, но нам "неловко" держать вас, если вас сняли с работы в Публичной библиотеке". Для него теперь возвращение на работу в Библиотеке - вопрос жизни в полном смысле слова. Его, кстати, вовсе не снимали с работы в Библиотеке, а принудили уйти "по собственному желанию", так как ничего против него никто не мог и выдумать. Просто переусердствовали тогда (в 1949 г.) лица, которым и была попозже дана заслуженная острастка!"59 Видимо, такое же письмо Тарле послал в Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР, потому что реакцией на письмо был ответ директора ГПБ председателю Комитета, в котором содержались обвинения в аполитичности Люблинского, в том, что он дал Гордону характеристику, "которая прикрывала плохую работу и бездеятельность Гордона в библиотеке, а также политические данные, не внушавшие к нему доверия", и др. "...Штат отдела Редкой книги подобран был Люблинским так, что в нем, кроме самого Люблинского, работал Гордон, о котором сказано выше, главный библиотекарь Быкова Т.А. (в 1913 г. была в Вене, Швейцарии, Берлине, два двоюродных брата с 1917 года во Франции), старший библиотекарь Варбанец (отец в 1935 г. выслан из Ленинграда)". "...Имя Люблинского неоднократно склонялось на партсобраниях".

То, что Люблинский не был после увольнения арестован, можно считать чудом - тем более, что, как он сам указывал в своем "Личном листке по отделу кадров": "Арест 16 дней 1927, арест 1928 - 57 дней".

В "Деле" Люблинского (напомню, что это всего лишь "Дело", заведенное Отделом кадров) сохранилось несколько поступивших в разные годы "материалов" на него. Вот один из них60:

 

"Зав. б-кой т. Миролюбовой

от зав. пер<едвижным> фондом Чернышовой

Докладная Записка

16-го января с/г с зав. передвижками, занимающимися на курсах по повышению квалификации, мною была проведена экскурсия в публичную библиотеку им. Салтыкова-Щедрина. Экскурсию вел экскурсовод Люблинский В.С. В кабинете Фауста показывая первую печатную книгу историю в которой имеется изречение о будущем Люблинский об'яснил, что это изречение имеет долю правды что и сбылось а именно вот нашествие антихриста (показывая иллюстрации), вот изгнание антихриста, а вот и Страшный суд. Не дав других об'яснений по этим иллюстрациям у присутствующих сложилось мнение что это было и не помня в истории ничего подобного ко мне подошла инструктор т. Стрижева с вопросом "Скажите Он сказал, что это было? Когда же был Страшный суд?"

Вместо того чтобы об'яснить присутствующим дурман религии, что на протяжении нескольких веков попы пугали Страшным судом и все же он не приходил значит это пушка, выдумка. Люблинский об'яснил как действительность. У меня лично сложилось мнение, что экскурсовод Люблинский с намерением не давал более точных об'яснений по этому вопросу, несмотря на то, что он знал аудиторию, т. к. прежде чем проводить он ознакомился с составом присутствующих и ему было сказано, что это актив-домохозяйки.

17/I-<19>38 г.А.Г.<Т ?> Чернышова".

 

Там же хранится записка Люблинского "Объяснение по поводу переданного мне вчера запроса". Достойный, спокойный тон. Про Страшный суд - это была шутка: "добился обычного в десятках случаев результата: смеха всей группы". Превратное впечатление, создавшееся у Чернышовой, - "сигнал тревоги", "заставляет меня считать соответствующий эпизод в той или иной мере своей методической неудачей".

Сохранилась еще одна шутка Люблинского, ее привела Варбанец в своем предисловии к посмертному сборнику статей друга. Наталья Васильевна писала, что и после увольнения Люблинский участвовал, как мог, в жизни созданного им Отдела редкой книги: тут было его призвание, нашедшее отражение "в его шутке тех лет, что если бы был рай, то он в раю хотел бы "каталогизировать инкунабулы""61.

У Марьяны Львовны есть копия Дела МГБ на отца. Она рассказывает: "Отец назвал целый вагон фамилий, но это были только фамилии умерших или пребывавших за границей. Отбрыкивался от того, чтобы из него сделали шпиона, хотел быть не шпионом, а антисоветчиком". Среди стихов, присланных Гордоном дочери с оказией из лагеря, есть такие62:

1

Свободен навсегда, зэка лежит.

Он мог состариться, но хлопнул выстрел.

Он мог бы убежать, - не убежит.

Он мог бы срок тянуть, а кончил быстро.

 

Конвойный ухмыляется. Он рад:

Он воин бравый, бдительный и меткий.

Дурак, конечно, сам был виноват, -

Зачем некстати подошел к запретке?

 

Как нынче просто все! Без лишних слов

Составлен акт - мол, вскрыли и зашили.

Лишь номер со спины и со штанов

Чернеет нагло на его могиле.

2

Взявшись за руки по пять,

Волоча свинцово ноги,

Мы плетемся по дороге

Под конвойный "распромать".

И в пыли, в поту, в чаду

В общем строе я иду.

И мечтаю о бараке,

Где хоть нары я найду,

Где усну в полубреду -

Нумерованный покойник

В нумерованном аду.

 

- Марьяна Львовна, вы отцу в лагерь писали?

- Да.

- А почему Птица пять лет не писала Льву Николаевичу?63

- Не берусь судить. Кажется, в какой-то момент она решила для себя, что Льва нет. Сравнительно с другими, Птица была довольно-таки бесстрашным человеком, но в какой-то мере страх все-таки был: ареста или полного изгнания из библиотеки она боялась.

А начала писать потому, что нашла какую-то нужную ему книгу (от Васи64 знала), купила ее и послала. И, кроме того, мы все немножко "отморозились" после смерти Сталина по отношению к тем, кого нет.

 

Первое письмо Натальи Васильевны Гумилеву в лагерь было написано, видимо, в ноябре - декабре 1954 года65, так как 13 декабря Лев Николаевич ответил ей письмом, где спрашивал, почему она не писала до сих пор и почему, побывав замужем, носит девичью фамилию66. Так началась постоянная переписка.

Сохранилось около пятидесяти писем Гумилева к Варбанец, почти все они написаны из лагеря. Письма переданы в Музей Ахматовой К.А.Козыревым. Лев Николаевич обращается к "Сизокрылой Птице" и "Мумме"67 как к невесте, постоянно ругает ее за недостаточную определенность отношения к нему, просит не писать ничего, что может его огорчить, жалуется на боль в животе, то и дело приводящую его в больницу (у него была язва желудка), выражает недовольство матерью, считая, что она мало хлопочет о его освобождении, экономит на посылках к нему, не отвечает на его вопросы в письмах и т. п.

Сохранилось также три письма Натальи Васильевны к Льву Николаевичу, одно из них - в лагерь68.

 

Н.В.Варбанец - Л.Н.Гумилеву

 

"29. IX. <19>55. Четверг.

А я уже не знала, что и думать! В воскресенье поехала на Конницу, но там оказались все на даче, а мама сама в Москве69. Из этого я усмотрела, что катастрофы с тобой нет, ибо иначе мама была бы в постели, а то и в больнице. И даже подумала, не встречать ли тебя она поехала. Это было бы вполне в ее духе. О, ишак! Это ты, Люль. Впрочем, я заметила твердую закономерность: стоит тебе заболеть, и ты неизменно обижен и дуешься на маму, на меня <...>. Закономерность естественная, но она сильно увеличивает мое огорченье от твоих болезней, глупеныш.

Люль, не устают жалеть только те, кто мало этим занимается. Жалеть - значит, страдать. Кто ж от этого не устанет? И без откровенности отношений всерьез не бывает. Конечно же, и мама и я будем приподносить тебе неприятных откровенностей больше, чем все остальные люди, вместе взятые, т. к. 1) другие отдают тебе часы для собственной своей и твоей приятности; и ей и мне делить с тобою жизнь, и сие независимо от того, здесь ты или далеко; 2) любя, естественно искать поддержки в любимом человеке, что без откровенности невозможно. А все время чувствовать только такие чувства, какие тебе приятны и утешительны, ни одно живое существо не способно, а если говорит, что способно, то лжет сознательно или бессознательно. Обижаясь, ты пресекаешь откровенность и делаешь тех, кто тебя любит, одинокими. <Дальше три строки густо зачеркнуты - О. Р.>

И вообще за твои обидные обиды и предположения следовало бы и впрямь отправить тебя к Новой Тане70, да сам ты признаешь, что в голове у тебя кавардак, т. что я просто деру твои длинные уши и попробую навести порядок.

Лю, прежде всего вопрос ночлега, жилья, жилплощади не поэтический, символический и т. п., а житейский. Сейчас, ввиду практической несущественности, он состоит для тебя из одних эмоций, но, несмотря на практическую несущественность, мне хочется для общего образования представить тебе более точную картину действительности.

Конечно, я не переставляла диван. По двум причинам: а) ты, к сожалению, еще не приехал; b) переставлять его некуда. И к чему тебе нужна такая бессмысленная деятельность!

Что ночлег в моей комнате всегда для тебя есть, вообще не вопрос, а факт. Но факт и то, что в той же комнате 24 часа в сутки с небольшими перерывами имеются О.П. и Маша, не считая меня и Зитки71. Как бы тебе ни захотелось при всем взаимном расположении взять их за шкирки и выкинуть вон, этого сделать, как ты сам понимаешь, нельзя. <...> Вообще для того, чтобы жить даже в одной квартире, а не то что в одной комнате, нужно раз навсегда решить, что остальные мешать тебе не могут, что все, чем ты из-за их присутствия поступаешься, всецело искупается фактом присутствия, т. е. надо любить. Иначе получается "ада". <...>

Мама, конечно, из суеверия даже и думать не смеет о твоем устройстве, пока ты фактически не приедешь. Думаю, что она сразу начнет тебя лечить и отправлять в санаторий, что вполне резонно, как и все, что она предпринимает (мама очень мало резонна в мелочах, а в крупном всегда умна). Вообще она стала жизненно как-то много организованней. М. б., потому, что есть, что организовывать, т. е. деньги и работа, а то и просто с возрастом. А, м. б., в первую очередь потому, что ей нужно было бороться с болезнями, чтоб жить и помогать тебе. Я вообще уверена, что она, м. б., потому только и жива и полноценна, что сознавала себя единственной твоей опорой в мире. Во всяком случае, очень сомнительно, чтоб она предоставила тебе существовать между небом и землей.

<...> Еще несколько слов о нас с тобой. Я не знаю, что значит "любить, как надо", олененок. Устав любви нигде не написан, каждому надо разное, да и сам ты, напр., не знаешь, что именно тебе надо, ибо все твои римские и неримские <несколько слов зачеркнуто - О. Р.> совершенно противоречат твоему же характеру и вкусу. Поэтому я люблю тебя так, как любится, тем более что в настоящее время мое дело - забавлять тебя письмами и прочищать мозги. Когда понадобится другое, то в меру возможностей приложится. Я не берусь предписывать никаких рецептов, кроме одного: взаимной доброй воли и здравого смысла. Я понимаю, мой родной, что тебе хочется забежать вперед и уже в воображении пожить домашней жизнью, а для этого нужно, чтоб я изобразила тебе будущее определенней, конкретней, осязаемей. Но я ради этого самого будущего как огня боюсь всякого предварительного воображения: человеческое вооображение убого, и оно упрямо стремится поработить живую ткань отношений, жизни своими скудными измышлениями. Не прими это за выпад против тебя: это из наблюдений над собой и мн<огими> другими людьми вывод.

Я, м<ежду> пр<очим>, никак не пойму, в чем, собственно, для тебя состоит неопределенность. Ведь сколько бы ты или я ни обещались друг другу заочно, определенней от этого ничего не станет, пока мы не увидимся, не окажемся рядом. Ну, пообещаю я тебе твои римские права, а ты приедешь, посмотришь на мою сивую голову или в дороге утратишься об какую-нибудь милую женщину... Что, невозможно? И даже другое возможно: я - неудобная женщина, т. к. очень умею любить, но совершенно неспособна обожать. А вдруг тебе захочется Васю в женской редакции?

<...> Ну, ты будешь теперь шипеть на меня, Люшенька? Какую причину для обид и горестей ты сумеешь найти в этом письме? <...>

<...> А в воскресенье днем мы с Машкой ходили в Эрмитаж, смотрели всяких "Сазан, Матист, тако б...о"72 и пришли от многого в восторг. Мне больше всех нравятся Ван Гог, Сезанн и Гоген. Пикассо отчасти - я не сомневаюсь, что он очень большой, "Трех женщин", напр., смотрела с интересом, даже понимала, зачем, как и почему, но "синяя манера" его мне нравится больше, очень, а это не очень. <...> Интересно, что импрессионисты после этого кажутся какими-то сахарными, а остальное мы даже и не пробовали. <...>

Ну, я уже наполовину сплю, а остальные уже разобрались по "коням", т. е. по постелям, и уютно посапывают носами. Зитка у меня на коленях тоже.

Обнимаю тебя.

Мумма".

 

По возвращении Льва Николаевича из лагеря отношения его с Натальей Васильевной сложились отнюдь не идиллично, о чем говорят несколько сохранившихся писем. "...Моя любовь к тебе прошла, кончилась. Это было так же непроизвольно, как и начало ее..." - писал Гумилев из деревни Мерeво, ожидая приезда Варбанец (на штампе - дата отсылки: 15. VII. 1956).

Впрочем, и находясь в лагере, он отнюдь не всегда пребывал в том возвышенно-влюбленном состоянии, какое описывал Наталье Васильевне. 12 июня 1955 года он писал Э.Г.Герштейн: "О Н.В. мама все перепутала, а вы, конечно же, тоже. У этой милой дамы есть свой принцип: неверность всем любовникам. Ну, раз так, что же с нее спрашивать, да и отношение к ней возникает соответствующее. Но обижать ее тоже незачем, кто из нас без греха и каждый может быть таким, каким хочет. Короче говоря, это не проблема и совершенно не следовало ее запутывать. Но теперь это уже не актуально"73. А 24 июля того же года: "...орнитологические темы сейчас не актуальны - наверно, вы сами это уже поняли"74. Гораздо более "сильные" ("по-мужски") выражения по поводу подруги - в его письмах "Васе", В.Н.Абросову.

Вскоре после возвращения Гумилева Птица и рыцарь-храмовник расстались.

"Последняя встреча Льва Николаевича с его несчастной любовью произошла в 1969 г.; он сам о ней с удовольствием рассказывал многим как о своем реванше, - сообщает Г.М.Прохоров. - Василий Никифорович описывает эту встречу (в письме ко мне) следующим образом: "Вы, вероятно, слышали, что он столкнулся на остановке с Птицей, и Птица сознательно вошла в вагон с другой площадки, чтобы избежать встречи. Тогда он прошел по вагону к ней, стал сзади на 1 м и прочел ей стихи из "Руслана и Людмилы" о Наине. Птица не повернулась, но выпорхнула быстро... Пассажиры ему заметили: "За что вы ее так отделали? Она ведь не такая безобразная". Я заметил Л.Н., что это совершенно недопустимый поступок с его стороны. Он вскипел. <...> "Вы все хотите, чтобы я страдал и не давал сдачи?!" Но Птице сдачи... За что? За то, что была неравнодушна к нему?""75 По свидетельству Марьяны Львовны, Наталья Васильевна была хороша собой до конца, хотя в последние годы - уже по-старчески.

Э.Г.Герштейн вспоминала: "Анну Андреевну угнетало это сознательное снижение масштаба ее общей судьбы с сыном. Ее поражал появившийся у него крайний эгоцентризм. <...> Она убежденно говорила, что "он таким не был, это мне его таким сделали!""76

Ад был не только за "красною, ослепшею стеною". Выходившему на волю трудно было не вынести его в себе. Наталья Васильевна понимала это. Марьяна Львовна рассказывает: "После ареста Льва Николаевича и отца я как-то сказала, стараясь утешить нас обеих: "Когда они вернутся, вот будет счастье". На что Птица грустно ответила: "Из приюта компрачикосов красавцами не возвращаются"".

"Самое печальное, - пишет Козырева в очерке "Лев и Птица", - что <...> мне однажды пришлось дать Льву Николаевичу пощечину. Я этого очень не хотела, мне неохота было бить моего крестного отца, да и не настолько я была злая, но когда он обвинил Птицу в стукачестве - про Птицу можно было говорить что угодно, только не это, - я должна была это сделать. Конечно, он сказал это просто от злости, но я не могла этого вынести"77.

Остававшиеся на воле тоже были опалены дыханием Ада. Прослушивающее устройство в потолке комнаты, шпик на улице... И - доносчиком может оказаться любой. "Про всех надо думать", - говорила Ахматова даже в шестидесятые годы78. Что означает, что адресатом нестираемого подозрения мог стать каждый.

 

После ареста Льва Николаевича Наталья продолжала ходить к Анне Андреевне, - рассказывает Марьяна Львовна. - Покупала ей что-то, просто приходила посидеть. Анна Андреевна относилась к ней тепло. И вдруг однажды сказала: "Наталья Васильевна, будьте добры, закройте дверь с той стороны". Потрясенная Птица не поняла, в чем дело. По ее словам, она произнесла в ответ: "Анна Андреевна, вы, конечно, королева, но я тоже принцесса". Но, скорее всего, она это не произнесла, а подумала.

Птица боготворила Ахматову. Но с этого времени в какой-то степени ее отношение к Анне Андреевне изменилось, она стала считать ее вздорной. Ни сама Наталья, ни Лев не могли это объяснить, кроме как очередным, свойственным иногда Анне Андреевне, "королевским фордыбачением".

У Натальи Васильевны было много недостатков. Но быть стукачкой она не могла: она никогда не лгала79. Вот и Лев писал ей в письме, что больше всего ценит в ней то, что она никогда не врет.

Потом Лев Николаевич, разозлившись, повторил сплетню о доносительстве.

В конце 1950-х или даже в 1960-е годы ситуация разрешилась. На лестнице Пушкинского Дома, при большом стечении народа, Ахматова вдруг окликнула Птицу: "Наталья Васильевна, что-то Вы давно ко мне не приходите. Зайдите ко мне на днях". Обалдевшая Птица рассказала мне об этом. А зашла она к Анне Андреевне или нет, я не знаю".

 

_________________

 

Статья, начавшаяся с описания Вечной Женственности в Земном Раю, заканчивается Адом. Так подсказала акварель Натальи Васильевны Варбанец на дантовски-боттичеллиевские темы.

Земной Рай на картинке, хоть и представляет собой деревни Лопино и Мерeво и т.п., стилизован под вечную мечту русского человека - мечту об Италии. Наталье Васильевне, родившейся в 1916 году, не довелось побывать за границей.

Ахматова была в Италии (в том числе, во Флоренции) с Николаем Гумилевым в 1912 году, а затем - через вечность, в 1964 году - побывала снова, на этот раз с Ириной Николаевной Пуниной, чтобы получить литературную премию "Этна-Таормина"80. До этого Ахматова была "невыездной", о том, что ее приглашали, узнавала от писателей, возвращавшихся из европейских поездок. Ирина Николаевна вспоминала: "Она любила повторять фразу, сказанную кем-то из итальянцев: "Мы пригласили сестру Алигьери, а приехала его однофамилица" (по поводу Алигер)"81.

Во время церемонии вручения премии Ахматова прочла стихотворение "Муза" (1924), заканчивающееся строками:

Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?" Отвечает: "Я".

Встречаясь с журналистами, Ахматова прочитала наизусть по-итальянски фрагмент из "Божественной комедии" - вторую песнь "Чистилища": новоприбывшие души умерших встречают Божьего Ангела.

Из Италии "сестра Алигьери" привезла "Божественную комедию": "Мне было преподнесено вот это издание "Божественной комедии" Данте <...> с замечательными рисунками Боттичелли. Это толстый том, на нем вытиснено мое имя", - сообщила она одному из верных поклонников своего творчества82.

 

Через два года земной путь Ахматовой завершился.

Льва Николаевича Гумилева на стало в 1992 году. Ему посчастливилось увидеть конец "советского ада".

Земная жизнь Наталии Васильевны Варбанец закончилась в 1987 году.

Пока готовилась к печати эта публикация, 16 мая 2004 года ушла из жизни и Марьяна Львовна Козырева...

 

Подаренный Ахматовой том "Божественной комедии" с иллюстрациями Боттичелли хранится в частном собрании.

 

Благодарю за помощь, оказанную мне при работе над статьей, сотрудников фондов Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме И.Г.Иванову, Е.Л.Курникову, Н.П.Пакшину.

Моя особая признательность за самую разнообразную помощь Р.Д.Тименчику.

 

 

 

Н.В.Варбанец. Без названия. Около 1950 года. Бумага, акварель. Собрание К.А.Козырева. Приношу благодарность наследнику Н.В.Варбанец Кириллу Алексеевичу Козыреву за возможность опубликовать акварель.

Н.В.Варбанец. Без названия. Около 1950 года. Бумага, акварель. Собрание К.А.Козырева. Приношу благодарность наследнику Н.В.Варбанец Кириллу Алексеевичу Козыреву за возможность опубликовать акварель.

Н.В.Варбанец. 1936. Архив К.А.Козырева

Н.В.Варбанец. 1936. Архив К.А.Козырева

«Кабинет Фауста» в Государственной Публичной библиотеке. Фотография конца 1940-х годов. Архив М.Л.Козыревой

«Кабинет Фауста» в Государственной Публичной библиотеке. Фотография конца 1940-х годов. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец (слева) и М.Л.Козырева. 1947. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец (слева) и М.Л.Козырева. 1947. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец (справа) с читателями в Отделе редкой книги Государственной Публичной библиотеки. 1946. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец (справа) с читателями в Отделе редкой книги Государственной Публичной библиотеки. 1946. Архив М.Л.Козыревой

Дворец графов Шереметевых (Фонтанный Дом). Ограда и въездные ворота. Фото О.Е.Рубинчик

Дворец графов Шереметевых (Фонтанный Дом). Ограда и въездные ворота. Фото О.Е.Рубинчик

Л.С.Гордон и М.М.Тумповская. 1927. Архив М.Л.Козыревой

Л.С.Гордон и М.М.Тумповская. 1927. Архив М.Л.Козыревой

Н.С.Гумилев. 1913

Н.С.Гумилев. 1913

Н.В.Варбанец. Без названия. Около 1950 года. Бумага, акварель. Фрагмент. Собрание К.А.Козырева

Н.В.Варбанец. Без названия. Около 1950 года. Бумага, акварель. Фрагмент. Собрание К.А.Козырева

А.А.Ахматова. Вторая половина 1940-х годов. Архив К.А.Козырева

А.А.Ахматова. Вторая половина 1940-х годов. Архив К.А.Козырева

В.С.Люблинский. 1930-е (?) годы. Архив М.Л.Козыревой

В.С.Люблинский. 1930-е (?) годы. Архив М.Л.Козыревой

М.Л.Козырева. Лев и Птица (Л.Н.Гумилев и Н.В.Варбанец). Начало 1950-х годов. Холст, масло. Собрание М.Л.Козыревой

М.Л.Козырева. Лев и Птица (Л.Н.Гумилев и Н.В.Варбанец). Начало 1950-х годов. Холст, масло. Собрание М.Л.Козыревой

М.Л.Козырева. 1980-е годы

М.Л.Козырева. 1980-е годы

Государственная Публичная библиотека. Фотография 1950-х годов

Государственная Публичная библиотека. Фотография 1950-х годов

Н.В.Варбанец (слева, в рабочем халате) и М.Л.Козырева под окном Отдела редкой книги Государственной Публичной библиотеки. 1955. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец (слева, в рабочем халате) и М.Л.Козырева под окном Отдела редкой книги Государственной Публичной библиотеки. 1955. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец  дома за фортепиано. Конец 1930-х годов. Фото О.Н.Захарова.  Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец дома за фортепиано. Конец 1930-х годов. Фото О.Н.Захарова. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец. В Отделе редкой книги. Бумага, акварель. 1950-е годы. Собрание К.А.Козырева. Изображены: В.С.Люблинский, Н.В.Варбанец и другие сотрудники Отдела

Н.В.Варбанец. В Отделе редкой книги. Бумага, акварель. 1950-е годы. Собрание К.А.Козырева. Изображены: В.С.Люблинский, Н.В.Варбанец и другие сотрудники Отдела

М.М.Тумповская. Шут. Иллюстрация к поэме «Мистерия о Командоре и Дон Хуане». 1930-е годы. Бумага, акварель. Собрание М.Л.Козыревой

М.М.Тумповская. Шут. Иллюстрация к поэме «Мистерия о Командоре и Дон Хуане». 1930-е годы. Бумага, акварель. Собрание М.Л.Козыревой

М.М.Тумповская. Дон Хуан и Донна Анна. Иллюстрация к поэме «Мистерия о Командоре и Дон Хуане». 1930-е годы. Бумага, акварель. Собрание М.Л.Козыревой

М.М.Тумповская. Дон Хуан и Донна Анна. Иллюстрация к поэме «Мистерия о Командоре и Дон Хуане». 1930-е годы. Бумага, акварель. Собрание М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец дома. 1956. Архив М.Л.Козыревой

Н.В.Варбанец дома. 1956. Архив М.Л.Козыревой

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2016) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru