Журнал "Наше Наследие" - Культура, История, Искусство
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   

Редакционный портфель Борис Садовской. Охота.

Предисловие Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9


Глава восьмая

Деревенские балагуры


И плетет тихие речи разночинный отработавшийся народ.

Гоголь


В Заречном большой штат дворовых людей. Дворецкий заведует буфетом; он в доме самое важное лицо после экономки, сводящей расходы и отвечающей за столовое серебро. На попечении двух камердинеров барский гардероб; кастелянше с пятью прачками поручено постельное и комнатное белье; четыре лакея подают на стол; три горничных убирают комнаты. Для мелких услуг два казачка, один в черкесском, другой в казацком платье. На кухне повар-француз, его помощник и две белые кухарки с десятком поварят. Немец-садовник заведует парком, в оранжерее вызревают персики, виноград и ананасы. При усадьбе целая армия псовых охотников с ловчим и стременным: заездной, что запаривает борзым овсянку; корытничий, который хранит для них посуду; обыщик, обязанный запасать собакам махан и ездить с подвывалой на поиски волчьих выводков; человек двадцать псарей. На конном дворе конюший, двенадцать наездников, коновал, сырейщик, свежующий палых лошадей; двое кучеров и три выездных лакея. Кроме домашней челяди у генерала свои мастера. Флигеля и беседки в саду и на дворе строили собственные плотники; вся мебель в этих флигелях: диваны, комоды, подзеркальники, столы, стулья сработаны руками крепостных столяров. В Заречном свои приспешники, пекаря и конфетеры, обученные в Английском клубе и у Рабана; свои кузнецы, слесаря, золотильщики, паркетчики, маляры. Есть коверная, где ткут ковры, салфетки и скатерти; есть винокуренный завод: сладкие водки и ягодные ликеры славятся в Москве, в Петербурге и на Нижегородской ярмарке; фельдмаршал князь Паскевич подчует польских магнатов толубеевской запеканкой. Стерлядей и налимов на Волге ловит дюжина собственных рыбаков; все они крестники барина и все Никитки; только старший в артели называется Никитушкой. Наконец, хор старинной роговой музыки.

Воскресный полдень. В лакейской за самоваром камердинер Кузьма, рябой гигант в синем фраке, горничная Афимья Ивановна, пожилая девица в белом крахмальном чепце и каратовский денщик Лопухов. Он очень нравится Афимье Ивановне: для него и затеян сегодня чай с графинчиком рому и банкой варенья. Но в солдатское сердце Лопухова давно заронила искру ткачиха Феклушка. Он даже пытался вчера забраться в коверную, где при общем веселом хохоте получил от красавицы звонкую оплеуху.

Выкушайте еще стаканчик, Филипп Степаныч.

Покорно благодарим, Афимья Ивановна. Всё пил.

Ну, вот. Вы, как военный кавалер, обязаны пример подавать. Ром — гусарское питье. Ах, я в Симбирске обожала глядеть, как гусары по улице проскачут. Красота!

Кузьма значительно крякнул и допил чашку.

Расскажу я вам, Филипп Степаныч, один случай. Дело, касающее политики. Намедни за обедом их превосходительство изволили сказать, что войны с французским королевством у нас не предвидится. А ежели не с французским, то с каким же?

С каким?

То-то вот и есть, что с каким. Я всю эту политику распутал давно. Вот сами рассудите.

Случилось это дело в Петербурге в палкинском трактире. Бельярд у Палкина во какой: с версту. Играют, натурально, не кто-нибудь, а первейшие господа: генералы, министры, посланники, вся гвардия. Вот раз собрались они в бельярдной, состязуются и видят: в уголке какой-то штатский цыгарку курит. Морда курносая, в рыжих баках: как есть агличанин. Оно так и вышло; опосля дознались, что это действительно был не кто иной, как богатейший аглицкий алистократ, милорд Макинтош. Ладно. Подходит к нему один гвардеец. — Не угодно ли сразиться, мусье? — Тот головой кивнул: гут. Гвардеец вытащил мирошку, поставил десять червонных. — Идет? — Идет.

Вот гвардеец красного в лузу, а желтого в середину. Красного-то упек, да своего на грех поставил на борт. Хотел было желтого срезать, ан не вышло.

Агличанин поставил белого и пошел: чик-чик, чик-чик: в угол, в середину, в угол, в середину, в угол! Через пять минут пожалуйте: все шестьдесят очков.

Вступились тут другие игроки: еще того хуже. Макинтош с одного кия сто червонных взял; у графа Шереметева выиграл тысячу. Всех обобрал и ушел.

В лакейскую вбежал казачок.

Кузьма Андреич, вас.

Ну, ладно, ворочусь, доскажу.

Кузьма удалился.

__________


А вы, Филипп Степаныч, уж наверно в сражениях бывали?

Никак нет, Афимья Ивановна, не доводилось.

А то рассказали бы про какое-нибудь свое геройство.

Никак нет. Я так располагал, чтоб, значит, от вас услышать.

Что же у нас, сами изволите знать, сторона глухая. Вот когда я проживала в Симбирске, так совершилась точно что устрашательная история. К нашей барыне сестрица ихняя погостить приехали, царство им небесное, и легли у нас в зале почивать. Ставни я им закрыла: известное дело, летом время жаркое. А барыня-то Маргарита Михайловна, покойница, из себя были видные, сложения сурьезного, без малого восьми пудов весу. «Ты, Фимка, постели мне на полу, я на диван не улягусь». — «Слушаю, матушка». Пошла я самовар ставить. Вдруг слышу: кричат Маргарита Михайловна самым пронзительным кенором: караул, спасите! Бегу я в залу: что такое, Господи? Ан это крысы проклятущие. Не поверите, Филипп Степаныч: в каждую пятку по две крысы, ну так вот и впились.

Точно, история страшная. Что ж, это бывает-с.

Вошел Кузьма.

Теперь прислушайте дальше.

Граф Шереметев на другой же день привел армейского ремонтера Подсупонина. Ремонтеры, чай знаете сами, какой народ: бутылку рому осадит, а горлышко отгрызет, да и схрупает заместо закуски. Только и Подсупонин не помог. На сорока шести очках срезался. А Макинтош опять чик-чик и шабаш: двести тысяч в кармане.

Тут уж весь Питер заголосил: этого дела оставить невозможно, срамота на всю Европу. Подсупонин совет дает: — Есть, говорит, в Лебедяни маркер Егорка, тот и меня обыгрывал. Попробуем его.

Полетели в Лебедянь на воздушном шаре. Был этот самый шар на случай войны сработан при Петре Первом и содержался на Монетном дворе под замком. На нем только один Суворов на Черное море летал Пугачева брать. Хорошо. Утром полетели, в обед вернулись. Первым делом одели Егорку барином: завили, выбрили, причесали. Фрак ему у Шармера сшили, самый модный. Сапоги лаковые от Пеля, перчатки парижские и часы золотые с цепочкой и брелоками. Все, дескать, будет твое, окромя того, что на волю выкупим и трактирное заведение подарим.

Что ж ты думаешь: опять не повезло: проиграл Егорка.

Фельдмаршал тогда Государю доложил. — Так, мол, и так, Ваше Величество: нет игрока и сыскать не могут. — Как, чтобы у меня, в России, да не было игроков? Сыскать сейчас же. — И нашли.

Кузьма Андреич, вас.

Иду.

Занятно очень. А я, ежели угодно, Афимья Ивановна, могу рассказать тоже одно происшествие.

Ах, расскажите, Филипп Степаныч. Да откушайте чайку.

Покорнейше благодарим. Так вот, извольте слушать. Когда кончилось замирение с французом, Государь наш с ихним королем в Париже обсуждение имел. Договорились они сколько, значит, уплаты будет по военным расходам, сколько пушек взято, сколько знамен, сколько пленных: одним словом, по всем статьям. Кончили дело и вышли вдвоем посидеть на вышке, вольным ветерком подышать. С вышки далеко видно: море, корабли, горы. Вот французский король и говорит: давайте, Ваше Величество, испробуем, у кого, то есть, солдаты крепче присягу помнят. Прикажу я своему гвардейцу, а вы своему с вышки отсюда в окно броситься: кто выйдет храбрее? А вышка эта самая версты на две улезла в небо: страсть такая, что и сказать нельзя. Еще до земли не долетишь, как уж раз двадцать помрешь со страху, да и кишки все рассыпешь по дороге. — Ладно, говорит Государь, давайте. Король позвонил в золотой колокольчик; явился гвардеец. Французские гвардейцы народ форсистый: весь в перьях, хвост, как у сороки, мундир золотой, шапка медвежья. Брязь-брязь шпорами: что угодно? — Как тебя зовут? — Сказал он свое басурманское имя. — Ну, так вот что: прыгни-ка в это окошко. Мусье, как мел, побелел, затрясся жидом, инда перья на шляпе дыбом встали. — Как, говорит, за что меня в окошко? — Ни за что, а просто приказ тебе даю: кидайся. Тут француз на колени, заплакал, и с королем торговаться стал. Чтобы и жену-то ему обеспечить, и тятьтке-то с мамкой послать, и детишкам на молочишко. А сам в окошко поглядит, да и взвоет. Короля уж досада взяла, что связался с такой анафемой, а Государь смеется, ждет, что будет. Наконец, кой-как подковылял французик к окну. Ногу занесет и назад; сам разливается-плачет. — Ну, молодчина, говорит король, вижу, что службу знаешь; вот тебе золотой, ступай. Тот на одной ножке с лестницы, от радости опомниться не может. — Вот видите, говорит король, какой у меня народ: ведь не задержи я его, махнул бы в окошко. Зовите теперь своего. Государь в ладоши хлопнул; входит рябой солдатик. — Здорово, гренадер. — Здравия желаю, Ваше Императорское Величество. — Как тебя звать? — Иван Хренов. — Какой губернии? — Тамбовской. — Выпрыгни в окно. — Слушаю, Ваше Величество: в которое прикажете? — Вот в это. Хренов вскочил на подоконник: раз, два! И уж совсем было бросился; еле успел Государь удержать. Короля, инда, слеза прошибла. — С русскими солдатами, говорит, можно весь свет произойти. А вот у меня такого войска нету, и пропаду я теперича ни за понюх табаку. Что ж, и году не прошло: оттяпали стервецы французы голову королю, а там и королевне.

Ах, что за благородная история! Вот уж потешили, Филипп Степаныч. Страсти-то какие: в окно. Мне теперь сниться будет.

Рад стараться, Афимья Ивановна. А вот и Кузьма Андреич жалует.

Афимья Ивановна, вас в кладовую.

Сею минутою. До приятного свидания.

__________


И вот, наконец, этот самый милорд Макинтош совсем зазнался и ставку назначил в миллион. Только приходит он к Палкину, а там фельдъегерь. — Пожалуйте, мол, в Зимний дворец. Приехали. В зале бельярд на золотых ножках, два кия, один лимонного дерева, другой из индейской конопли, шары самой лучшей слоновой кости. Кругом генералы в голубых лентах, звезд и крестов на них не сосчитать; сенаторы в белых штанах, с золотыми ключами; знатные персоны обоего полу; конная гвардия. Тут же аглицкий посол дожидается, баки гладит. Выходит Государь Император. Кивнул фельдмаршалу, тот на минутку за дверь и вдруг выводит — кого же? — корявого, косоглазого мужичонку в красной рубахе. — Вот наш игрок.

Все диву дались, а сказать ничего не смеют. Агличанин отсчитал миллион и кладет на стол; министр финансов ему в соответствие тоже. И пошли играть.

Наш игрок раз-два, раз-два; в угол, в середину, в угол, в середину: готово. То же самое и агличанин, ухо в ухо. Ничья, стало быть.

Теперь давай, кто скорее.

Агличанин в восемь ударов шестьдесят сделал. Наш как ударит; красные по углам, в середину желтого: сразу шестнадцать. А белый на ту сторону перекатился. Обошел бельярд: трах! Опять три шара по тридцать шесть, в третий раз сорок восемь, а там желтого в середину и конец.

Агличанин с одного удара двух шаров, а третьего хоть ты что! Не может. Государь улыбнуться изволил, министры смеются, посол с досады все баки изгрыз.

Тут наш и говорит: пущай они шляпу на пол поставят: заказной в лузу, а свой карамболем в шляпу. Помялся-помялся агличанин. — Нет, слышь, не могу.

Государь своего игрока обнял и поцеловал. Все зашумели, начали проздравлять. Посол в обморок свалился.

А игрок-то был арзамасский маркер из Стрегулинского трактира, Перфишка Косой. Золотую медаль ему навесили, деньгами дали двадцать тысяч.

Милорд Макинтош в ту же самую ночь застрелился; из двух пистолетов сразу оба виска рассадил. Оно, конечно, обида. Посол цельный год со злости хворал, опосля ему королева отставку прописала: какой-де ты посол, коли нашу честь поддержать не можешь. Вот с той самой поры агличане и сердятся на нас. И ежели теперича война...

__________


В людскую, озираясь, шмыгнул ходиняпинский Елеська. Расторопный казачок в Заречном скучал: дружить ему было не с кем. Генеральские казачки Петрак и Павлюк в свою компанию его принять не пожелали. Лопухов ухватил мальчишку.

Сказывай, где был?

У дьячка.

Кузьма засмеялся.

Зря ты, Елеська, бегал к дьячку. Посидел бы вот с нами, историю занятную послушал.

Чего мне слушать? Я сам историю знаю.

А знаешь, так расскажи. Вот я давеча сказывал про солдата.

Так что. И я про солдата расскажу.

Ну, говори.

А вот шел солдат домой со службы. Приходит на село к бобылке. Видит, старуха богатая. Поставил полуштоф. Выпили солдат со старухой и ну плясать. Служивый-то пляшет, а сам приговаривает: у солдата деньги в ранце, у солдата деньги в ранце! А старуха вприсядку визжит: а у меня на дворе, на дворе да на коле! Солдат смекнул делом; ночью нашел на дворе кол, а там в дуплешке деньги. Забрал, да и марш.

Елеська, взвизгнув, присел. Уши его очутились в руках Лопухова.

Ах ты, бес комолый! Ах, дурья твоя лошадиная башка! Ах ты, щенок турецкий! Да как ты дерзнул?

Пусти, дяденька Лопухов, чего ты?

Как чего, окаянный выползок, галкин сын? Чтоб русский присяжный солдат, да украл у старухи деньги! Ты эдакого солдата где видел, в каком полку?

Пусти.

Сказывай сейчас, какого полка солдат?

Пусти! Ишь, рому нахлестался, не дохнешь. Слышь, пусти, а то барину скажу.

Я сам твоему барину скажу, и своему скажу барину, и его превосходительству доложу. Пусть отдерут тебя на конюшне, щенка вихрастого!

Елеська, весь красный, держался за вспухшие уши.

Дяденька, не буду. Я не сам: меня попович научил.

Попович? Ну, с этим жеребцом я теперича разделаюсь. К Феклушке намедни приставал, долгогривая кутья. Туда же! Тьфу!

Вбежал казачок.

Кузьма Андреич, к их превосходительству.

Кузьма торопливо на мягких подошвах заскользил в кабинет.

__________


Генерал успел отдохнуть перед обедом и теперь, оседлав очками античный нос, просматривал номер «Русского инвалида».

Кузьма, пригласи ко мне господина Пирушкина.

Слушаю, ваше превосходительство.

Часы прозвенели половину. Короткие шаги; показался Пирушкин в новом фраке; от бакенбард и высокого галстука несло духами. Генерал долго глядел на его молодцеватую фигуру.

Ты здоров?

Слава Богу.

Голова в порядке?

Кажется.

Гм. А вот мне не кажется. По-моему, ты спятил. Придется отправить тебя в Симбирск, в сумасшедший дом.

Генерал схватил со стола надушенный листок.

Это ты писал?

Пирушкин зарделся.

Ваше превосходительство...

Отвечай: ты или не ты?

Я.

Как же ты смел? В моем доме и такая дерзость. Ни с того ни с сего предлагаешь графине руку. Ну, как же не сумасшедший?

Генерал сложил газету и снял очки.

Да разве ты не слыхал, что графы Галунские ведут родословную от Гедимина? По женской линии они родня Радзивиллам. Когда графиня выезжает, перед ней по закону обязаны скакать два конных шляхтича с булавой и пикой. Знал ты об этом?

Нет.

Ну, так будешь знать.

Ваше превосходительство, виноват. Вижу теперь, что ошибся. Простите.

Я прощу, так и быть, а вот ежели граф узнает? Ведь польские аристократы страсть обидчивы. Граф тебя, как собачонку, убьет.

Ваше превосходительство, спасите.

Хорошо, я выручу тебя. Счастье твое, что графиня плохо читает по-русски. Она просила перевести твое бильеду. Так я ей сказал, что ты хочешь жениться на Розалии Казимировне.

Ай!

Чего ты заорал? Стыдись, любезный, ведь здесь не конюшня.

Виноват, ваше превосходительство. Я только...

Что только? Розя тебе во всех отношениях подходит. Ты сам говорил, что хочешь жениться на польке: она природная полька. Ты дворянин — и она дворянка, даже с гербом.

Я только насчет лица... У ней эти пятна...

Эка важность. На солнце и то, говорят, есть пятна. У Рози это от пылкого сердца. Вот выйдет замуж и пятна пройдут. Приданого граф дает за ней десять тысяч, да я прибавлю.

Пирушкин просиял.

В толубеевской усадьбе давно не было такого веселого обеда. Генерал непрерывно острил; графиня смеялась; граф беседовал с Марфой Петровной; Ходиняпин и Каратов усердно кушали. Пирушкин рассказывал невесте о шестиструнной гитаре, о прелестях семейной жизни, о бое быков. Розя стыдливо глядела на его бакенбарды, краснела, улыбалась.

Вдруг за садом пронесся и замер чистый, прозрачный звук; за ним второй, третий, четвертый. Это играла роговая музыка. Каждый рог брал особую единственную ноту; звуки лились и сливались в глубокий, ясный, ни с чем не сравнимый хор. То пение текло спокойно и мощно: казалось, над океаном дуют в лазурные раковины упорные тритоны; то замирало сладостными трелями. Каратову вспомнилось детство: он едет с отцом на линейке после охоты летним вечером по топкой и тряской гати; замирающим стеклянным хором звенят лягушки: сколько таинственных грез в однообразной х песне, какие блаженные сны навевает она душе!

Музыка стихла. В наступившей тишине слышны слезливые крики и плач вперемежку с суровым басом.

Что там такое, Кузьма?

Лопухов поповича бьет-с.



Борис Садовской. Охота. Предисловие Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2017) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru