Журнал "Наше Наследие"
Культура, История, Искусство - http://nasledie-rus.ru
Интернет-журнал "Наше Наследие" создан при финансовой поддержке федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Печатная версия страницы

Редакционный портфель
Библиографический указатель
Подшивка журнала
Книжная лавка
Выставочный зал
Культура и бизнес
Проекты
Подписка
Контакты

При использовании материалов сайта "Наше Наследие" пожалуйста, указывайте ссылку на nasledie-rus.ru как первоисточник.


Сайту нужна ваша помощь!

 






Rambler's Top100

Музеи России - Museums of Russia - WWW.MUSEUM.RU
   
Подшивка Содержание номера "Наше Наследие" № 121 2017

Почтовая проза из архива Ю.Л.Оболенской

Письма 1916–1917 годов

1. Ю.Л.Оболенская — М.М.Нахман1

<Начало июля 1916 г. Из Коктебеля в Москву>

Милая Магдочка, на твое 1-ое письмо я тебе немедленно ответила, но ответ завалялся и устарел. Почему ты отказываешься от Коктебеля, надо и о здоровье подумать. Ты же находишь возможность ехать к Наташе <Грековой>, а дорога туда не дешевле, чем сюда. Что до еды, то на нее и в Москве немало идет. А поменьше — чердак Пра2 бесплатно бы верно отдала. Приезжала бы хоть не работать, подышать. Я совсем не работаю. Пишу по часу голову М.С. <Фельдштейна>3, вначале могло что-то выйти, а теперь он что-то затуманился и я потеряла найденное вначале. Сил нет совсем и я мечтаю о Москве и работе с К.В. <Кандауровым>4. Он удивительное существо, полное жизни, и рядом с ним невозможно терять дни, видя непрерывную энергию и вечный подъем. Приезжал сюда на два дня — посмотришь на него, весело делается. А молодежь вся в тумане. Вначале обормоты5 резвились с Борисяками6, поэты читали (М.А.<Волошин>, Ходасевич, Мандельштам), Борисяк покорял коктебельцев, как Орфей, а теперь все вянут. Ты спрашиваешь о Рае <Котович-Борисяк>. Она немного отошла, была как камень. Но и сейчас в ее горе мне непонятно многое и жаль Анд. Ал. <Борисякa>, готового отдать все и как будто чужого — настолько она кажется замкнутой в своем горе. Ведь горе это из прошлого, а Анд<рей> Ал<ексеевич> — настоящее и будущее, поэтому во мне что-то протестует при виде излишней связи с родом; все ее думы — с семьей, и в Анд<рее> Ал<ексеевиче> она, как кажется, ничего не ищет. Если даже он не может помочь в потере, то разве не чувствуется ужас положения любящего человека, принужденного видеть страдания безучастно. Я это видела в его маленьких движениях, обнаруживавших огромное чувство, и они натыкались на каменную стену. Мож<ет> б<ыть> он удивился бы моим мыслям, т.к. он может и не сознавать всего; я говорю о своих впечатлениях. Мне казалось, что присутствие близкого человека облегчает всякое горе — чем меньше остается близких, тем дороже оставшиеся — ведь они не вечны. Володя <Рогозинский>7 говорит, что их отношения уже не таковы, что это для них пройденная стадия, но мне кажется, что дело совсем не в том. Пишу как-то неясно, но думаю, что мысль моя понятна и без слов. На два дня приезжали Шибинские8, вчера уехали. Шервашидзе9 пристает к нам с Раисой писать декорации к Феодосийскому спектаклю, предложенные ему, обещаясь давать советы и указания. Рае хочется, а у меня сил нет. У Пра с М<аксом Волошиным> прежние безвыходные недоразумения10. Она очень раздражительна, болезненна, воюет, кричит. Расстраивает себя бесконечно и парализует его работу. Как-то Володя, К.В., я — говорили с ней об этом и все четверо чуть не заплакали, а толку не вышло. А лето дивное стоит, золотое, ясное. Никаких признаков насчет невозможности писать: никто не следит по-видимому11. Но художников не видно, малюют по домам. Камней никто не берет и вчера я нечаянно нашла прямо рубин! Райка требует меня позировать — иду.

Целую тебя. Ю

1 Ед.хр. 1. Л. 118–119. Письмо без даты; написано незадолго до концертов в Феодосии 18 и 25 июля 1916 г. (см. в след. письме).

2 Пра (от «праматерь») — полушутливое прозвище Елены Оттобальдовны Кириенко-Волошиной (1850–1923), матери М.А.Волошина.

3 См. о нем примеч. 19 к вступ. ст.

4 См. вступ. ст. и примеч. 11, 12 к ней.

5 Обормоты — коктебельское прозвище группы друзей вокруг Марины Цветаевой, Сергея, Веры и Елизаветы (Лили) Эфрон, Михаила и Эвы Фельдштейн и еще нескольких человек. Подробнее см. вступ. ст. и примеч. 16, 19.

Квартира, которую сообща снимали несколько обормотов, получала название обормотника.

6 Раиса Ивановна Котович-Борисяк (1895–1923, Москва) — художница, училась в школе Званцевой с 1910 г. (у Петрова-Водкина). Дружила и переписывалась как с Оболенской, так и с Нахман. Об их отношениях см. также примеч. 26 к вступ. ст.

Андрей Алексеевич Борисяк (1885–1962, Москва) — виолончелист, ученик Пабло Казальса, педагог. Первый муж Раисы Котович-Борисяк.

Вторым мужем Р. Котович-Борисяк был художник-реставратор Николай Померанцев (1891–1986).

7 Владимир Александрович Рогозинский (1882–1951) — архитектор из Феодосии, близкий друг М.А.Волошина.

8 Андрей Андреевич Шибинский (1869–1951) — отчим Р.И.Котович-Борисяк. Военный инженер, геолог.

9 Александр Константинович Шервашидзе, князь (1867–1968, Монако) — художник, сценограф, искусствовед.

10 О сложности своих отношений с матерью Волошин писал, например, Оболенской

15 мая 1915 г.: «Я не хочу обвинять маму — не подумайте этого, но по отношению ко мне, в известн<ые> минуты, в ней подымается нечто совершенно вне сознания стоящее, что она ни выразить, ни вспомнить точно потом не может. Встает какое-то безумие. И я совсем, совсем не понимаю, что это. Потому что именно того разумного, ясного, открытого, решительного человека, которым она бывает всегда, в ней тогда нет. И это мучает безумно, все парализует внутри, готов бываешь на все, чтобы исправить, и тогда еще больше запутываешь…» (цит. по кн.: Воспоминания о Максимилиане Волошине: Сборник. М.: Советский писатель, 1990. С. 639–640. Примеч. 26 к воспоминаниям М.Сабашниковой).

11 Время — военное, а полоса — прибрежная!

2. Ю.Л.Оболенская — М.М.Нахман1

2 августа <1916 г. Из Коктебеля в Москву>

Милая Магдочка, я выезжаю отсюда 20/VIII. Очень хочу тебя видеть, а также все филиальное отделение обормотника2. Надеюсь на повторение новоселья. После отъезда обормотов в К<октебеле> сменилось несколько жизней. Одна — период 3-х поэтов и концертов; затем 9 дней пребывания К.В. <Кандаурова> с приездом на 2 дня Богаевского3 с Володей <Рогозинским>. Третья теперь, когда приехавший Ф<едор> К<онстантинович> <Радецкий>4 занял комнату Арцыбашева5, бывшую обормотскую.

Время концертов было презабавное. Получилась афиша, напоминавшая пароходное расписание, откуда мы узнали, что «инфернальницу» Макса зовут Anna Mundi Ardentis, и что две крошечных Райкиных6 декорации написаны шестью лицами следующих чинов: 1) Декораторы Импер. Театров — кн. Шервашидзе и К.В.Кандауров; 2) Свободные декораторы художники Р.И.Котович, Ю.Л.Оболенская и Хрустачев7; 3) декоратор худож. Живов8. За кулисами нашелся и 7) — Мильман9. Он в 20 мин. и написал все, чего не было. У семи нянек...

Везли нас в Феодосию на катерах, автомобилях, а нам с М.А. <Волошиным> и Мандельштамом (Осипом) достался автобус, где мы на имперьялах10 тряслись в обществе урядника, сгибая головы под телеграфной проволокой. Макс<имилиан> Ал<ександрович> импровизировал:

        Так высоко поставлен,
        Что мигом обезглавлен
        Как крокодил
        Он проволокой был…

Каждую минуту останавливались и долго бессмысленно шипели. Наконец сломались, растеряв тормоза, и были подобраны переполненным артистами автомобилем. Макса поставили на подножку, а я сидела над рулем на одной ноге, да и той Мандельштамовой. По приезде «певица Сонечка» спросила М. с почтением: «с каким же автомобилем поехала княжна Оболенская?»11 В Феодосии мы с Мандельштамом носились в поисках парикмахера. Он нанял извозчика и останавливал всех проходивших мужиков, спрашивая, где дамский зал. Наконец, измученную, меня провели через какой-то увешанный бельем дворик — по-моему, в прачечную, т.к. растрепанная баба схватила плойку вместо щипцов и принялась завивать меня перед мутным осколком зеркала мелким барашком. Гребень был в 5 зубов, Мандельштам пришел и ахнул; упал духом: «Теперь я знаю, кто “они”, перед кем читать придется». У Ж.Г.Богаевской12 я долго расчесывала куафюру.

Мандельштама действительно освистали — 3 раза повторял одно место под хохот публики: «я с ними проходил 3 раза то, что им было непонятно», — говорил он.

Макс имел большой успех, а Ходасевичу и Массалитинову13, на бис читавшему Пушкина, кричали: «довольно этих Мандельштамов». После концерта был ужин в саду, и домой вернулись автомобилем на рассвете. Много было всяких курьезов.

Теперь Мандельштамы уехали, их вызвали: умерла их мать. Младшие братья славные мальчики, а О<сип> Э<мильевич> замечательный поэт. Его чтение — последняя степень искренности — это танец каждого слова, в каждом слове участвует он всем своим телом14. Это тело совсем хрупкая глиняная оболочка, существующая только для того, чтобы внутренний огонь был чем-нибудь сдержан — «в кувшинах спрятанный огонь»15.

Милый К<онстантин> Ф<едорович> приезжал совсем зелененький в защитном цвете, даже сапоги зеленые — прямо Никто, как в Шапке Невидимке; Кузнечик16.

К.В. <Кандауров> привез прелестные работы, второй период свежее, живописнее 1-го, где еще была вялость, затуманенность, усталость. Теперь точно прорвалась пленка, и все зазвучало бодро, звонко, молодо. Я так безоглядно счастлива была эти 9 дней, что-то невозможное. А до его приезда я почти с ума сходила, нервничала без меры. Теперь хочу поработать, т.к. у меня ничего...17

1 Ед.хр. 1. Л. 18–21, 23об. Письмо без конца; год не указ., опр. по упоминанию о смерти матери Мандельштама.

Это письмо было опубликовано Викторией Швейцер в ст. «Летним вечером в Феодосии» в «Новом Журнале», № 196, 1995. Письмо снабжено комментариями, в которых есть неточности. Швейцер целиком приводит афишу, упомянутую в письме Оболенской, и таким образом известен весь список участников «концерта трех поэтов». Швейцер также дает большую часть текста коктебельского гимна «Крокодила», который бесконечно пополнялся новыми куплетами (как это видно из письма) и был исполнен в заключение концерта. Этот (первый?) вечер-концерт в Феодосии состоялся 18 июля 1916 г.

2 См. примеч. 5 к письму № 1 (Оболенской). Обормотник оброс «попутчиками», отсюда — «филиальное отделение».

3 Константин Федорович Богаевский (1872–1943) — художник, родился и жил в Феодосии, ученик Айвазовского, близкий друг М.А.Волошина и К.В.Кандаурова. Погиб, неосторожно выйдя на улицу во время обстрела Феодосии.

4 Федор Константинович Радецкий (1873 — около 1943) — юрист, близкий человек матери Оболенской, Екатерины Ивановны. Жил в семье Оболенской. Его шуточные клички: «товарищ Федя» или просто «товарищ». См. о нем также примеч. 24 к вступ. ст.

5 Михаил Петрович Арцыбашев (1878–1927, Варшава) — писатель, драматург.

6 Т.е. Раисы Котович-Борисяк. Cм. примеч. 6 к письму № 1 (Оболенской).

7 Николай Иванович Хрустачев (1883–1961) — художник, член феодосийского союза художников, которым руководил Богаевский.

8 C.М. (Соломон, Семен) Живов — театральный художник, живший в Феодосии.

9 Адольф Израилевич Мильман (1886–1930, Париж) — художник, участник художественного объединения «Бубновый валет».

10 Империал (имперьял) — двойная скамья на крыше автобуса или трамвайного вагона.

11 У Оболенской не было княжеского титула, как иногда ошибочно утверждается.

12 Жозефина Густавовна Богаевская (1877–1969) — жена К.Ф.Богаевского.

13 Николай Осипович Массалитинов (1880–1961) — артист Московского Художественного театра; русский, впоследствии болгарский театральный деятель.

14 Зачеркнуто: точно огонь его таланта бьется в совсем хрупкой оболочке.

15 Последняя строка стихотворения Мандельштама 1916 г. «О, этот воздух, смутой пьяный...».

16 К.Ф.Богаевский в 1914 г. был призван в армию, служил около Севастополя, демобилизован в 1918 г.

17 Конец письма утрачен

3. Н.П.Грекова — Ю.Л.Оболенской

24–<29> окт<ября 1916 г. Из Мишкиной Пристани в Москву>1

Милая, дорогая моя Юлия!

Посылаю свои вещи теперь, пока не наступила распутица. Беспокоит меня, как они доедут — так ли мы их уложили. Пожалуйста, напиши мне, когда они получатся. И напиши свое мнение о двух новых вещах2.

Погода у нас сейчас прекрасная — морозно, ясно. Солнце так и сияет на голубом небе. Кажется мне, что я соскучилась о людях. Что-то даже солнце не очень веселит.

Через месяц думаю ехать в Москву, в Петербург не поеду. А что Кузьму Сергеевича <Петрова-Водкина>3 еще не забрали на войну? Что-то о нем ни слуху, ни духу.

Я все еще вожусь с портретом Ник<олая> Ив<ановича Рихтера>4, но так, верно, и не сделаю его живого, — есть там в лице невыясненные места.

29 окт. Только что получила известие от брата, что Кузьма Сергеевич уже солдат — пока в Хвалынске. Марья Федоровна <Петрова-Водкина>5 хлопочет о его переводе в Петербург. Прислал мне брат также вырезку из Биржевки, где какой-то тип за подписью «Любитель» восхищается военной картиной П<етровa>-Водкина; картина не выставлена. Верно, это Брешко-Брешковский6, кот<орому> К<узьма> С<ергеевич> показывал весной картину. Только бы его (т.е. Кузьму Сергеевича, конечно) не убили и не искалечили, а то, может быть, «тем лучше» — «тем больше наберет он новых дум и чувств и нам их передаст»7. Скоро, верно, и Николая Ив. Рихтера заберут.

Как-то теперь Елизавета Николаевна <Званцева> со своей школой8.

Очень мне хочется с тобой повидаться, а писать как-то не о чем. За неимением людей наяву я часто вижу много людей во сне — и живых, и уже умерших. Дни проходят однообразно, впрочем, иногда разнообразие вносят болезни — то дети, то Зоя9, у кот<орой> от времени до времени повторяются приступы болей в печени. Я работаю — оканчиваю начатые вещи. Но хочу начать что-нибудь новое. А то только кончать надоело, тем более или потому что приходится кончать без натуры.

Ну, до свиданья пока!

Целую тебя крепко-накрепко, по-Зоиному.

Будь здорова и бодра. Надеюсь скоро увидеться.

Юлинька, так я значит к вам приеду? Воспользуюсь твоим предложением.

Если в это время — начало декабря — это будет почему-нибудь неудобно, ты напиши.

Твоя Нат. Г.

1 Ед.хр. 24. Л. 80–81. Имение Грековых, хутор Мишкина Пристань, находилось в Саратовской губернии рядом с Гусeвкой — селом в Ольховской волости Царицынского уезда. Ближайший город — Камышин. Наталья Грекова провела там большую часть 1916–1917 гг.: пока братья были на военной службе, мать и невестки с детьми нуждались в ее помощи.

2 Грекова посылает около десяти картин для отбора на выставку в Москве (не ясно, на какую именно выставку).

3 Об отношениях с ним корреспонденток см. вступ. ст. и примеч. 6 к ней. См. также их письма 1918–1919 гг. в следующем номере журнала.

4 Николай Иванович Рихтер (1879–1944, Ленинград) — пианист, частый гость в доме Грековых, впоследствии преподаватель Ленинградской консерватории.

5 Мария Федоровна (Мара) Петрова-Водкина (1885 или 1886–1960) — жена К.С.Петрова-Водкина.

6 Николай Николаевич Брешко-Брешковский (1874–1943, Берлин) — писатель, журналист, автор шпионских детективов. Эмигрировал в 1920 г.

7 Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Ответ анониму» (1830).

8 О школе Званцевой см. вступ. ст. и примеч. 1, 2 к ней.

9 Жена Петра, старшего брата Грековой. О семье Грековых см. примеч. 2 к письму № 5 (Грековой).

4. Ю.Л.Оболенская — Н.П.Грековой

20 марта, 1917. <Из Москвы в Мишкину Пристань>

Дорогая Наталочка,

Почему не пишешь так долго? Моe обширное послание ты должна была получить, т.к. оно было послано задолго до Мартовских событий1, если они могли задержать почту. Но что было курьезно, так это получение твоей посылки с сушеньем и кофе для К.В. <Кандаурова> в первый день революции, когда за окнами ликовала улица и ехала артиллерия с красными флагами. Было чувство вихря, урагана — а по отношению к собственной конуре — необитаемого острова, куда попав случайно, не можешь иметь сношений с людьми. И вдруг звонок и посылка с чёрной смородиной! Это чувство «острова», конечно, гипербола первого дня, когда всё ещё было неизвестно, а на самом деле даже телефон не переставал работать, запасы свеч, воды, сделанные некоторыми, были излишни, т.к. всё было в идеальном порядке.

Эти обстоятельства прибавили еще что-то к общей стройности, сказочности происходящего. Как ты живешь, дорогая, все ли благополучно, я очень беспокоюсь, почему ты не отвечаешь. Все ли здоровы? Большое спасибо за посылку, К<онстантин> В<асильевич> тоже очень и очень благодарит.

Он хворает, и потому работа наша опять встала. Сижу за него на выставке (Борисова-Мусатова) и ублажаю опять покупателей и любопытствующих. Пишу тебе в секретариате галереи Лемерсье2, где помещается выставка. Поэтому и бумага несоответствующая. Конст<антина> Вас<ильевича> нет никакой силы удержать дома — едва ему получше, он скачет на службу, на собрания, всем проникается, всё переживает и, конечно, опять нервностью ухудшает положение — и ничего с этим не поделаешь. Поэтому мне довольно тяжело живeтся, как всегда, когда он нездоров. Иногда я (спокойно) чувствую, что мне больше совсем нельзя и не следует существовать, и одновременно сознаю, что лучшего применения именно моей жизни, чем последние 2 года, не могло бы и не может быть. Если б можно было у кого-то просить — я бы просила только здоровья К<онстантину> В<асильевичу> — других перемен я бы не хотела. Колесников3 уехал на фронт. В последних числах февраля он рисовал по просьбе КВ <Кандаурова> мой портрет. Курьезно он истолковал мое лицо. Кажется, не похоже, судя по общим отзывам; совсем не современно он видит вещи! Кончить ему не удалось.

На днях был большой митинг Московских художников и деятелей искусства, прошeл снотворно и бестолково — совестно за нашего брата. В Питере на таком же собрании все перегрызлись4. И спорят все о каких-то мелочах, сводят личные счеты. У нас припасено кое-что к сведению художников, но пока идет у них эта каша, не стоит выступать с проектами, они все провалят по бестолковости и какой-то озлобленности. Разрабатывает этот проект Макс <Волошин> и потом подкинет Конст<антину> Вас<ильевичу>, Грабарю5 и др. Это касается общей организации художников. Макс по-прежнему носится из дома в дом и кипит и бурлит известиями, планами, проектами6. Магду редко вижу, хотя в первый или во второй день революции они явились с Верой <Эфрон>7. Что пережили Верины «старые» кости — ведь пешком, т.к. трамваи стояли! Это был первый визит Веры ко мне за все московское моe житьe8. Магда ещe была после того один раз с ночевкой — она всe носилась по улицам в первые дни и, кажется, кончила простудой.

Ну, целую тебя, привет всем. Юлия.

1 Ед.хр. 5. Л. 1–2. Письмо написано вскоре после Февральской революции. В Москве основные события развертывались в марте, поэтому для Оболенской это «Мартовские события». Николай II отрeкся от престола

2 (15) марта 1917 г.

2 История этой галереи несколько запутана. В 1917 г. ею владела и руководила Клара Федоровна Лемерсье.

3 Сергей Михайлович Колесников (1889, Китай — 1952, Германия) — график, живописец, учился в школе Е.Н.Званцевой.

4 Основной конфликт и разногласия на этих митингах возникли между двумя большими группировками. С одной стороны, Максим Горький и Александр Бенуа предлагали создать Министерство изящных искусств с целью охраны художественного наследия, с другой — многие художники и литераторы восприняли это предложение как новую форму ограничения творческой свободы.

5 Игорь Эммануилович Грабарь (1871–1960, Москва) — живописец, искусствовед, реставратор. С 1913 до 1925 г. был попечителем Третьяковской галереи.

6 М.А.Волошин приехал в Москву из Коктебеля в конце декабря 1916 г. и поселился вместе с матерью в квартире Рогозинских, близких знакомых по Феодосии. В течение нескольких месяцев он принимает активное участие в дискуссиях и собраниях, читает лекции, подписывает письмо об охране памятников искусства, которое было напечатано в «Утре России» (1917. 8 марта). В конце апреля он возвращается обратно в Коктебель.

7 В это время Магда Нахман и Вера Эфрон снимают вместе квартиру в Сивцевом Вражке. См. вступ. ст.

8 Оболенская переехала из Петрограда в Москву зимой 1916 г., т.е. больше года тому назад.

5. Н.П.Грекова — Ю.Л.Оболенской1

30 мая <1917 г. Из Мишкиной Пристани в Москву>

Наконец-то я получила от тебя письмо, дорогая моя, милая Юленька!

Я уж нарочно старалась не ждать почты и не торопилась пересматривать письма, — нет ли от тебя, нарочно, — чтобы не разочаровываться. Столько раз все ничего не было. И вот тогда-то именно и пришло оно. Я была очень рада, как будто поговорила с тобой. А хотелось бы повидаться, и кто знает, когда теперь можно нам будет встретиться. Скорее бы все устраивалось, чтобы знать что-нибудь определенно, а не висеть где-то в пространстве, не зная куда опустишься.

У нас пока все ничего себе. Хорошие отношения с мамой крестьян служат все же свою службу. Да ведь и земли у нас, к нашему счастью, осталось немного — клочок. А остальное продано давно крестьянам.

Но какой удивительный человек К<онстантин> В<асильевич> — и во время болезни работал, вот это по-настоящему хорошо.

Я давно уже совсем не работаю — занялась посторонним делом. Вожусь с курами и главное с цыплятами. Время проходит быстро и незаметно. Дело, от которого не останется следа, но надо же кому-нибудь этим заниматься. А работать в промежутках свою работу, живопись, я не могу. Да и устаю изрядно. Иногда, когда я долго ни от кого из вас не получаю писем, мне начинает казаться, что и живопись моя прошла, и что я так же талантлива в куроводстве, как и в живописи. Можешь по этому судить, хороши ли цыплята у меня. Не заняться ли специально. Выгоднее, пожалуй, чем живопись.

Ты спрашиваешь, кто у нас будет летом, — ничего неизвестно. Верно, скоро приедет Петр наш в отпуск, а теперь у нас папа2. Я, конечно, посадила кое-какие цветы и гелиотроп, между прочим, при взгляде на который я вспоминаю всегда тебя. Начали цвести розы. Бывают периоды, когда мы думаем, что и нам самим мож<ет> быть придется сделаться беженцами, вернее, эта мысль есть все время, только иногда ярче вспыхивает. <…>

От Калмыкова недавно имела письмо; пишет, что его на 3 месяца освободили3; у него болит рука, какие-то свищи в руке и он ходит в госпиталь на перевязку. Не работает, не из-за руки, а так, а усиленно предлагает мне это делать. Переписывает свои собственные письма, кот<орые> я ему отправила, пишет пьесы. Обещает прислать по окончании мне.

Из писем составляется по-видимому тоже книга с надписью на первой странице:

«С.Калмыков. Письма (1913–1917)

А на второй: куда?
        «В Сарат. губ.
        в Цариц. уезд
        в почт. ст. Ольховку
        — от куда? (я сохраняю орфографию)
        — из Оренбурга.

(копия с писем, написанных мною, Сергеем Калмыковым учеником живописца К.С.Петрова-Водкина, его ученице Н.П.Грековой. Человеческий документ — нашей эпохи — начала ХХ века, эпохи Великой Европейской войны)». Перед каждым годом вклеено по листу с акварелью, сделанными в кругу разными разноцветными розетками, построенными циркулем. Получилась книга стр<аниц> в 500. — А? Каково? Остальное письмо в большей части посвящено восторженному описанию какой<-то> девочки-девушки, кот<орую> он встретил в госпитале. Вот уж правда человеческий документ. Относительно Кузьмы Сергеевича <Петрова-Водкина> думаю, что чем большему количеству людей успеет он внушить свои взгляды на живопись, тем лучше. Вернее, чем большее количество людей он научит грамотно писать. И замыкаться ему непременно в одной школе Ел<изаветы> Н<иколаевны> <Званцевой>4 нет надобности. Пусть попьют живой водицы и ученики Ционглинского5. Ты спрашиваешь, не знаю ли я, что за человек Грифцов6, вот уж не знаю. Знакомство самое шапочное было. Жаль мне Магду. Кошке игрушки, — мышке слезки.

Передай Константину Васильевичу мой искренний привет и пожелание скорейшего и полнейшего выздоровления. Если бы ты знала, как мне жаль, что не состоялась ваша поездка к нам. Пиши мне, если сможешь, чтобы я окончательно не превратилась в птичницу, а то я на выставку пришлю вместо картин — кур, хоть это теперь, пожалуй, и нужнее будет, по крайней мере съесть можно. Еду завтра в Камышин7 и оттуда отправлю это письмо. Предлог ехать — починка зуба, а хочется оторваться немножко от повседневной жизни. Посмотрю едучи на степь и на Волгу в Камышине. Посылаю тебе себя с Шуркой8.

Целую тебя крепко.

Привет Екатерине Ивановне9 и Федору Константиновичу <Радецкому>10.

Н.Г.

1 Ед.хр. 24. Л. 83–87. Ответ на письмо № 4 (Оболенской) от 20 марта 1917 г.

2 Члены семьи Натальи Грековой:

Отец — Петр Петрович (1857–?), генерал-майор казачьих войск (в отставке), участник русско-турецкой войны.

Мать — Ольга Петровна (Ляшенко; 1857-1923).

Петр (1879–?) — старший брат Грековой, инженер-путеец.

Зоя — его жена (упом. в письме № 3).

Александр (Санят) (1889–?) и Владимир (Цапа) (1893–?) — младшие братья Грековой, выпускники Новочеркасского юнкерского казачьего училища, в 1915 г. были произведены в офицеры.

Рита — жена Александра.

Шурка — старший племянник Грековой.

3 Об С.И.Калмыкове см. примеч. 30 к вступ. ст. В это время он находился в Оренбурге, в училище прапорщиков.

4 См. вступ. ст. и примеч. 1, 2 и 6 к ней.

5 Ян (Иван) Францевич Ционглинский (1858–1913) — начиная с конца XIX в. руководил наиболее уважаемой частной художественной школой-студией в Петербурге. Некоторые приятели и коллеги «званцевцев» учились у Ционглинского.

6 См. вступ. ст. и примеч. 18 к ней.

7 Камышин — ближайший крупный город и ж/д станция. В письме Оболенской от 16 июня 1915 г. Нахман пишет о том, что Грекова встретила ее в Камышине и они «протряслись 9 часов на телеге» до Мишкиной Пристани.

8 В письмо вложена маленькая обесцвеченная фотография. Шурке, племяннику Грековой, на вид от 6 до 8 лет.

9 Е.И.Оболенская (18??–1935) — мать Юлии.

10 См. примеч. 4 к письму № 2 (Оболенской).

6.М.М.Нахман — Ю.Л.Оболенской1

<Начало июня 1917 г. Из Бахчисарая в Москву>

Милая Юленька, вот я опять в Бахчисарае точно во сне и опять вдыхаю несравненный запах чесноку, пыли и роз. Живу в татарской комнате, окна выходят на балкон, балкон в сад, в саду цветут птицы и медленно зреют плоды. Еще нигде, кроме города, не была, т.к. еле двигаюсь от какой-то непонятной усталости, физической и душевной.

Здесь мало что изменилось, только много лавок закрыто и дачников больше, чем прежде. Все так тихо и мирно, точно революция произошла где-то в тридесятом царстве, и бахчисарайские буржуа относятся к ней с недоверием. Когда какие-то ораторы говорили им о свободе и что каждый может делать, что хочет, то они сильно усумнились в пользе такого нововведения, и старики покачивают головами. Газет почти не читают, только дороже все стало. Яйца не дешевле, чем в Москве, зато хлеба сколько угодно и самого белого. Вообще все есть, можно иметь обед из 2-х блюд за 1.30, но керосина дают очень мало и по карточкам, сахару всего 11/2 ф<унта> в месяц. Тепло, небо синее, дороги ослепительные. В саду знакомый запах: виноград цветет и растет буксус. Странно я воспринимаю все это — точно я тень из Аида, напоенная кровью, и ненадолго могу вспомнить вещи из другого мира. Все это такое прошедшее, несмотря на реальность. Должно быть, все мои тела2, кроме физического, остались в Москве и там живут и мучаются, а физическое видит и слышит не видя и не слыша, а то разве можно ли было бы оставаться таким мертвенно равнодушным, когда все так прекрасно. Постараюсь что-нибудь делать, хотя ничто не задевает, ведь надо же заполнить жизнь. Забыла взять у тебя адрес Богаевского3, так что не скоро смогу ему написать.

Мои спутники милы4, но мнительны сверхмерно, меня же обвиняют в легкомыслии, хотя я сейчас действительно легкомысленна, ибо равнодушна. Они боятся войти в татарскую кофейню, ибо там чудятся им люди с проваленными носами, боятся съесть необмытую ягоду, вечером идти куда-нибудь, ибо может быть холодно, зато они хозяйственнее меня.

Никогда не прощу себе того, что в этом году вообще заговорила об отъезде из Москвы, надо было остаться. И хотя я уверена в том, что со всем этим надо расстаться совсем, потому что я этому человеку не нужна, все-таки невыносимо, что между мной и Москвой полторы тысячи верст и надо жить.

Если услышишь о Грифцове, напиши мне, хотя тебе неоткуда слышать.

Максуд5 по-прежнему любезен и по-прежнему терзает русский язык, предлагает мне для позирования свою внучку, что я и постараюсь использовать.

Наши 3 комнаты стоят 25 р. в месяц. Так что моя комната обойдется не больше 9. Меня томит неопределенность будущей зимы. Где я буду?

Пока целую, всем привет, хану6 низкий поклон.

М

1 Ед.хр. 45. Л. 196–197. Первое письмо после разрыва с Борисом Грифцовым в мае 1917 г. и отъезда Нахман в Крым. См. также вступ. ст. и примеч. к ней. Письмо без даты; датируется по контексту.

2 Согласно многим оккультным и религиозным системам, у человека имеются, кроме физического, «тонкие тела» нескольких уровней, вмещающие душу и сознание.

3 См. примеч. 3 к письму № 2 (Оболенской).

4 Спутниками Магды были Маня и Леня Гордон, близкие друзья Е.Я. и В.Я. Эфрон.

5 Максуд — крымский татарин, давний знакомый Нахман по прежним годам, проведенным в Бахчисарае.

6 Ханом в шутку называли К.В.Кандаурова («Хан Даур»).

7. Ю.Л.Оболенская — М.М.Нахман1

<Июль 1917 г. Из Москвы в Бахчисарай>

Милая Магдочка,

Получила твой ответ на мое заказное письмо. Рада, что ты работаешь т.к. это главное, если вдуматься. Жить вообще стало грустно от того, что видишь и слышишь. Я не хочу по-прежнему вдаваться в охи и все молчу; когда-то и для России настанет нечаянная радость2. Пока что Максуд недалек от истины в своих взглядах на совершившееся. Я писала тебе о своей поездке на юг, но это, видимо, не вышло, т.к. вчера из театра получила известие, что отпуск К<андаурова> кончается не 15-го, а 1-го августа3. Не знаю, как он будет на это реагировать, вероятно приедет к 1-му. Мне не своей поездки жаль, а его неоконченного лета. В былое время я бы из себя выходила, а теперь только зубы стиснешь. Относительно Сережи <Эфрона>4 постараюсь узнать и относительно подписки устрою. У нас все неожиданные гости. Я все забываю написать тебе, какой успех имеет на лестнице твой плакат — жильцы напротив и гости их любуются и рассказывают своим знакомым. Как-то К.В. услышал о нем от кого-то из Поляковых, которым рассказывали: «Знаете, настоящая прекрасная картинка» и т.д. Так вот, она все еще в действии и я думаю даже заплатит тебе вместо того звонаря, коему полагается чинить звонки. И сидя раз в столовой, слышим, как некто, презрев твою картинку, пищит пуговкой звонка. Открыв, увидели обтрепанного солдата, узнали Ибрагима5 из Алупки, ты его знаешь. Большой, грустный, похожий на больную птицу. Нашел нас и явился. Он все-таки очень интеллигентный, не то что М<аксуд>. Много рассказывал, своеобразно. А еще в другой раз явились два юноши, ища Магду Максимилиановну! Оказался Шмидт6 — твой племянник, с товарищем. Они ехали без денег в Питер, вызванные матерью, т.к. твоего зятя, по их словам, отправляют на фронт. Они ехали на 16 р., бывших у товарища, местами в 4-м классе зайцами, укрытые под скамейку солдатами. Голодные и без денег на дальнейший путь. Мама их вымыла, напоила-накормила и дала им денег на проезд, трамваи и хлеба в дорогу. Они были очень рады шоколаду! Потом твой племянник вернулся, т.к. им чего-то не хватило (повысили тариф); не знаю, как они доехали. Они так испугались, не найдя тебя, что маме их стало жалко.

Сегодня у нас новый солдат в гостях, но это тебе уже не интересно, так как ты его кажется не знаешь, а я хорошо знаю <имя зачеркнуто>.

Макс <Волошин> разразился письмом на машинке и с мануйловской орфографией7, конечно благодаря машинке. О К.Ф. <Богаевском> ничего не знаю, удалось ли ему выбраться. Он тебя нашел бы, он мне обещал. Спасибо за листик. Листья моих тыкв уже с мою ладонь, вот сила жизни, ежедневно прибывают вершка на два кверху.

Рая <Котович-Борисяк>8 не пишет, вероятно, от скверного расположения духа: на ней кухня, а на даче это неслыханный подвиг, т.к. там форменный голод. Кроме того, она думает о нашей выставке и мучает себя сомнениями в работе. Много пишет, но недовольна. Я ее с той поры не видела, а к ним не собралась как-то.

Целую тебя, рада, что скоро увижу. Наташа вновь звала меня к себе9, но неохота среди лета забираться так далеко — у меня уже отжила весенняя тяга к земле, и я основалась прочно дома.

Будь здорова, моя милая. Юлия.

1 Ед.хр. 1. Л. 92–94об. Письмо без даты; датируется по контексту.

2 Слова «и для России настанет нечаянная радость» позднее были вычеркнуты. Нечаянная Радость — название одной из икон Богородицы. В переписке Нахман и Оболенской этот оборот повторяется как символ общей надежды на лучшее (особенно когда кажется, что надежды мало). Впервые возникает в письме Нахман 1909 г. А.И.Чулкова-Ходасевич вспоминает: «Вообще в те времена многие писатели и поэты посещали церковь. В страстную субботу в Кремле в церкви Нечаянной Радости можно было встретить и Бунина, и Андрея Белого, и Бориса Грифцова, и многих других писателей и художников того времени» (Цит. по: Ходасевич В.Ф. Собрание стихов / Сост. А.Дорофеев. М.: Центурион; Интерпракс, 1992. (Серебряный век). С. 417).

3 Кандауров служил в Малом театре в Москве.

4 Об Эфронах см. вступ. ст. В это время С.Эфрон заканчивал школу прапорщиков и находился в Петрограде. До его отъезда они часто виделись с Нахман в Москвe (в 1916 г. осенью он позировал ей для портрета), и в письме она, возможно, просила Оболенскую сообщить о нем последние новости. Кроме того, если до нее дошли сведения о нападениях на юнкеров во время демонстраций в Петрограде, то были причины волноваться.

B начале августа и Эфрон, и Нахман вернулись в Москву.

5 Ибрагим — местный житель, знакомый Нахман и Оболенской по летним поездкам в Мисхор, посредник, у которого они приобретали вышивки и другие изделия народного промысла.

6 Джеми Шмидт (1903–1920) — сын старшей сестры Нахман Элеоноры (1876–1942, Ленинград) и Джемса Шмидта (1876–1933, Ленинград; с 1906 до 1930 г. хранитель Картинной галереи Эрмитажа). На фронт отправляли старшего Шмидта. Джеми умер от возвратного тифа в начале 1920 г.

7 Мануйловская орфография: реформа русского правописания, проведенная после Октябрьской революции, на самом деле была объявлена еще в мае 1917 г. A.A.Мануйлов был в это время министром народного просвещения Временного правительства.

8 См. примеч. 6 к письму № 1 (Оболенской).

9 Н.Грекова зовет Оболенскую в свое имение в Мишкиной Пристани.

8. М.М.Нахман — Ю.Л.Оболенской1

<Июль 1917 г. Из Бахчисарая в Москву>

Милая Юленька, спасибо вам обеим за моего племянника2. Хотела бы я знать, откуда его принесло, и глубоко жалею, что меня никто из родных не известил о том, что его отправляют на фронт. Я бы поехала с ним попрощаться. Впрочем, они мне не пишут и на письма не отвечают.

Думаю с тревогой о том, как отсюда уезжать будем — пишут о новой волне беженцев из Галиции — значит на южных дорогах.

Все-таки рада, очень рада, что пребывание мое здесь приходит к концу, почему-то перемены приносят какую-то странную надежду, хотя я отлично знаю, что в Москве ничего не будет кроме новой тоски, или вернее все той же, и томительная боль и беспокойство при мысли о возможности встречи3.

Комната оказалась у Аси Ж<уковской> в квартире.

Я ее знаю — она очень большая и светлая за 80 р.

Я этим довольна и прихожу к выводу, что предусмотрительность добродетель лишняя — ибо это сейчас, пожалуй, лучшее что можно придумать, ибо не иметь на своем попечении квартиры и прислуги с бесчисленными новыми правами все-таки хорошо. Впрочем, это сдавание комнаты держится в тайне — также Верина операция аппендицита — она хочет скрыть ее от сестры и брата4. Кв<артира> на Мерзляковском переулке5 — он выходит одним концом на Б. Никитскую, другим близ Арбатской площади — так что ты можешь ездить на № 13 до Никитских Ворот. Впрочем, если судить по обещаниям газетных статей, жизнь к тому времени вся остановится и мы скончаемся или еще раньше покачаемся на фонариках, впрочем я наперекор всему в гибель и подлость России не верю. И все-таки тайно я больше люблю химерическую славянофильскую мечту о Царьграде, о великой России, больше чем эти сомнительные воплощения социалистических символов веры6. Знаешь, я все-таки с горестной нежностью вспоминаю квартиру на Сивцевом Вражке. Моя тень там останется и будет смотреть на осенний сад и на зимние сугробы перед окнами. Все в памяти такое милое, не городское: лай собак, стук калитки, скрип снега, дребезжащий звонок. А надо откуда-то набраться храбрости и жить. По приезде в Москву предстоит скучная ликвидация квартиры. Хочу передать ее родственникам и не могу придумать, куда мебель деть. Надо сперва еще наших большевиков выселить.

Знаешь, кого я здесь видела? Альтмана7! Я сидела и рисовала, вдруг он торжественно прокатил мимо. Потом я встретилась с ним в кофейне. Он, кажется, ждал приглашения, но я его не позвала, не хотелось напряжения знакомства. Здесь пребывает знаменитость, а именно Тихон Чурилин8 со своей горбатой женой. Явление жалкое. Он целыми днями красуется в местных кофейнях и из презрения к миру закуривает папиросу у глухого полуидиота, ходящего, о превратность судьбы! в форме городового с нашивками.

Не думай, что уже не стоит писать. Последнее письмо можно отправить 31 июля. Без писем очень печально. Сейчас облачные и ветреные дни. Деревья днем и ночью шелестят и гудят. В такие дни особенно чувствую движение времени.

Целую тебя и маму. Товарищу Феде привет9.

Напиши, сколько вы дали Джеми. Я напишу это его матери.

1 Ед.хр. 45. Л. 154–155об. Ответ на письмо № 7 (Оболенской) за июль 1917 г. Письмо без даты, датируется по контексту (см. «закрытку» Нахман Оболенской от 28 июля 1917 г. (л. 195) о выезде из Бахчисарая в Москву).

2 Cм. примеч. 6 к предыдущему письму.

3 Речь идет о Борисе Грифцове.

4 Верина операция… от сестры и брата. — Имеются в виду Вера, Елизавета (Лиля) и Сергей Эфроны.

5 «Девичник» на Мерзляковском — см. примеч. 23 к вступ. ст.

6 Слова «больше чем эти сомнительные воплощения социалистических символов веры» зачеркнуты впоследствии.

7 Натан Исаевич Альтман (1889–1970, Ленинград) — художник-авангардист, сценограф. Оболенская и Нахман выставлялись вместе с ним на выставках «Мира искусства».

8 Тихон Васильевич Чурилин (1885–1946) — поэт, страдавший душевными расстройствами. Одно время входил в круг Цветаевой, видевшей в нем гениального поэта; часть их переписки сохранилась. С 1916 г. был женат на художнице Б.И.Корвин-Каменской.

9 Ф.К.Радецкий, см. примеч. 4 к письму № 2 (Оболенской).

9. Н.П.Грекова — Ю.Л.Оболенской1

14/XII.<1917 г. Из Мишкиной Пристани в Москву>

Милая, дорогая! Пользуюсь случаем отправить это письмо в Москву не по почте, а «с оказией». Цапа2 едет от нас и бросит это письмо в Москве. Мож. быть вернее дойдет. Цапа приехал сюда месяц тому назад, думая, что нас уже выселили, и собирался нас куда-нибудь увозить. Но мы все еще уцелели. Только описали все наши постройки и инвентарь сельскохозяйственный, но пока мы всем пользуемся, только продавать не имеем права3. Получили ли вы посылки, кот<орые> мы вам отправили 1) пшена 10 ф. и 2) 2 деревянных голубя для К.В. Должно быть эти посылки попали в самую большевистскую кашу. Так хочется послать чего-нибудь вам, — но теперь верно не дойдет. Как только восстановится некоторый порядок (если это будет когда-нибудь), так вышлем гороху — удалось достать4.

Цапа мечтает о эмиграции и далеко собирается — в Новую Зеландию. По описанию там очень хорошо. Только уж очень далеко, — почти все равно, что на тот свет. От Магды я не получала письма — не знаю, не писала она или письмо пропало. Как-то вы там? Цапа говорит, что мы и представить не можем, что за жизнь теперь в городах, что сравнительно у нас спокойно. Временами тревожно, а потом опять ничего.

И пока все с избытком имеем, т.е. для еды. Относительно одежды и обуви и здесь трудно.

Я все продолжаю не работать, теперь занялась забавой — устраиваю маленький театр, сцена в 1 кв. арш. Шурка5 по рисункам выпиливает из доски фигуры, раскрашиваю их, пишу декорации и т. под. Очень забавно выходит. — Мож. быть, я еще и не совсем постарела? (Мне вдруг пришло это в голову).

Цапа привез сборник стихов, рецензию о кот<ором> Макса Волошина он читал, Софии Парнок6. Есть там хорошие стихи. Знаешь ли ты их? Я вспомнила о них потому, что там есть стихотворение, кот<орое> начинается так:

        «В этот вечер нам было лет по сто.
        Темно и не видно, что плачу.
        Нас везли по Кузнецкому мосту
        И чмокал извозчик на клячу».
        Мне очень нравится там вот это:
        «Эолийской лиры лишь песнь заслышу,
        Загораюсь я, не иду — танцую,
        Переимчив голос, рука проворна, —
        Музыка в жилах».

Это только первая строфа.

Мне все кажется теперь, что вся эта каша скоро должна кончиться, хоть и скверно для России, конечно.

Ну, до свиданья пока! Думаю, что перед отъездом в Нов. Зеландию увидимся7.

Наша Анисья (портрет кот<орой> я писала, помнишь?) умерла. Уже месяц прошел и все больше не верится, что она умерла. Странно как-то. Очень нам ее жаль.

Целую тебя крепко. Привет Екатерине Ивановне и Фед. Конст. <Радецкому.> Работает ли Конст. Вас. <Кандауров>?

1 Ед.хр. 24. Л. 89–90.

2 Цапа — прозвище Владимира, младшего брата Грековой, см. примеч. 2 к письму № 5 (Грековой). В первые месяцы после Октябрьской революции казачество было расколото, а атаман Каледин, объявив большевистскую власть незаконной, тем не менее еще не присоединился к Белому движению, которое, в свою очередь, тоже находилось в зачаточном состоянии. Этим может объясняться, что Владимир, офицер казачьих войск, в декабре 1917 г. получил возможность приехать домой.

3 В письме, написанном спустя 2 месяца (см. в след. номере), Грекова сообщает подробности о том, как происходило их выселение.

4 Интересно сравнить интонацию и настроение этого письма с июльским письмом Грековой, не включенным в подборку:

«Сенокос прошел довольно мирно. Нам предоставили почти весь наш луг. Уборка хлеба начинается, по-видимому не будет недоразумений и неприятностей. <...> Послушай, приезжай сюда. А? Ведь досадно очень, если тебе можно ехать, а из-за беспорядков, кот<орых,> вероятно, мы теперь надеемся, пока по крайней мере не будет, нам не видеться. <...> Сейчас у нас Петр наш в отпуску. Он говорит тоже, что все обойдется, раз острый вопрос о покосе прошел. А мне-то бы как надо тебя. Мне все время было страшно жаль, что страшно тебя звать. Как нарочно и революция для того сделалась, чтобы помешать тебе приехать. Приезжай теперь — Июль – Август. О приезде извести заранее» (Ед.хр. 24. Л. 91–92).

5 См. примеч. 2 к письму № 5 (Грековой).

6 София Яковлевна Парнок (1885–1933, с. Каринское, Моск. обл.) — поэт, адресат лирики Цветаевой 1914–1916 гг. Ее первый сборник «Стихотворения» вышел в 1916 г. в Петрограде. Далее в тексте приводятся первые строфы двух стихотворений из сборника; второе имеет загл. «Сафические строфы».

7 Стоит упомянуть, что Цапа, собиравшийся в Новую Зеландию, в итоге поселился в Калифорнии (ср. со сведениями на сайте «Погибшие. Военные архивы и списки погибших солдат». — URL: http://погибшие.рф/arhiv/uchastniki-grazhdanskoj-vojny/uchastniki-belogo-dvizheniya-v-rossii/uchastniki-belogo-dvizheniya-v-rossii-gp-gr.html).

Публикация и примечания Лины Бернштейн, Елены Неклюдовой

        (Продолжение следует)

Ю.Л.Оболенская. Страницы письма к М.М.Нахман от 2 августа 1916 года, из Коктебеля. РГАЛИ

Ю.Л.Оболенская. Страницы письма к М.М.Нахман от 2 августа 1916 года, из Коктебеля. РГАЛИ

Ю.Л.Оболенская. Начало письма к Н.П.Грековой от 20 марта 1917 года, из Москвы. РГАЛИ

Ю.Л.Оболенская. Начало письма к Н.П.Грековой от 20 марта 1917 года, из Москвы. РГАЛИ

Н.П.Грекова. Страницы письма к Ю.Л.Оболенской от 30 мая 1917 года, из Мишкиной Пристани. РГАЛИ

Н.П.Грекова. Страницы письма к Ю.Л.Оболенской от 30 мая 1917 года, из Мишкиной Пристани. РГАЛИ

Н.П.Грекова с племянником Шуркой. Фото из письма к Ю.Л.Оболенской от 30 мая 1917 года (Мишкина Пристань). РГАЛИ

Н.П.Грекова с племянником Шуркой. Фото из письма к Ю.Л.Оболенской от 30 мая 1917 года (Мишкина Пристань). РГАЛИ

Ученики К.С.Петрова-Водкина: А.И.Иванов, С.М.Колесников, С.И.Калмыков. 1910. РГАЛИ

Ученики К.С.Петрова-Водкина: А.И.Иванов, С.М.Колесников, С.И.Калмыков. 1910. РГАЛИ

А.И.Цветаева в интерьере своей комнаты. 1916. РГАЛИ. На стене, вверху справа — портрет С.Эфрона работы М.Нахман

А.И.Цветаева в интерьере своей комнаты. 1916. РГАЛИ. На стене, вверху справа — портрет С.Эфрона работы М.Нахман

М.М.Нахман. Страницы письма к Ю.Л.Оболенской за июль 1917 года, из Бахчисарая. РГАЛИ

М.М.Нахман. Страницы письма к Ю.Л.Оболенской за июль 1917 года, из Бахчисарая. РГАЛИ

В Мишкиной Пристани. 1915. РГАЛИ. 3-я слева — М.Нахман. «Настоящая русская сельскость! Я сшила себе сарафан хохлацкий и стала поселянкой, и тебя так нарядим» (конец письма М.Нахман к Ю.Оболенской от 8 июля 1915 г.; РГАЛИ, ф. 2080, оп. 1, ед.хр. 45)

В Мишкиной Пристани. 1915. РГАЛИ. 3-я слева — М.Нахман. «Настоящая русская сельскость! Я сшила себе сарафан хохлацкий и стала поселянкой, и тебя так нарядим» (конец письма М.Нахман к Ю.Оболенской от 8 июля 1915 г.; РГАЛИ, ф. 2080, оп. 1, ед.хр. 45)

 
Редакционный портфель | Указатели имён и статей | Подшивка | Книжная лавка | Выставочный зал | Культура и бизнес | Подписка | Проекты | Контакты
Помощь сайту | Карта сайта

Журнал "Наше Наследие" - История, Культура, Искусство




  © Copyright (2003-2017) журнал «Наше наследие». Русская история, культура, искусство
© Любое использование материалов без согласия редакции не допускается!
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № 77-8972
 
 
Tехническая поддержка сайта - webgears.ru